Рыцари Эволюции (СИ) - Каин Константин

Сэт стоял на песке, оглушённый, и в голове стучало одно: «в следующий раз», будто этот следующий раз кто-то всерьёз держал за возможность, будто он, Сэт Миккон, ничей, пятый кю, мог кому-то понадобиться на арене не как мишень для смеха.

Где-то наверху, на возвышении кураторов, профессор Синкай чуть склонил голову набок — той самой повадкой, от которой Сэту всегда делалось не по себе. А чуть поодаль, среди клановых, Джеймс Съенто-Пачин не улыбался — спектакль вышел не тот, на какой все рассчитывали, ведь приютского полагалось высмеять и забыть, а вместо этого о нём теперь будут говорить. Джеймс не любил, когда о ничтожествах начинали говорить, — это нарушало порядок вещей, который он привык считать своим.

А Ледяной Чджа, преподаватель тактики, не сказал никому ни слова — только сделал короткую пометку в планшете, против фамилии, которую неделю назад уже занёс туда после истории в тупике. Под строкой «Миккон» прибавилась вторая. Чджа собирал не силачей и не самородков, силачей в Академии и так было с избытком, он собирал тех, кто думает под ударом и не ломается, а таких находилось куда меньше, чем ему хотелось бы.

Сэт ничего этого не видел. Он сошёл с арены на ватных ногах и едва не упал — но не от удара, а потому что налетел на Токея, который и сам держался на ногах с трудом. Друг был бледен до серости, под глазами залегли тени, его пошатывало, и теперь уже Сэт подставил плечо, а не наоборот.

— Ну как, — слабо ухмыльнулся Токей, повиснув на нём, — стоило оно того?

— Ты на себя погляди. — Сэт перехватил его поудобнее, повёл к выходу. — Чуть концы не отдал ради того, чтоб меня всего лишь не сразу уронили.

— Так в этом вся фишка Помощи, приятель. — Токей говорил с усилием, но улыбаться не переставал. — Я тебе хоть гору отдам, а себе — шиш. Держать других умею, а как до себя доходит, так и держать нечем. Профессиональное, так сказать.

— Дурацкий Путь, — пробормотал Сэт.

— Самый дурацкий, — легко согласился Токей и вдруг тихо засмеялся, хоть смеяться ему было больно. — Зато ты теперь местная знаменитость. Завтра вся Академия будет трепать, что приютский продержался против Наоке дольше, чем продержалась бы половина клановых. Не простят они тебе этого, само собой. Но трепать — будут.

Сэт промолчал и только перехватил его крепче. Он тащил Токея по гулкому переходу, чувствуя, как ноют все до единого Унды и как медленно гаснет в крови чужая щедрость, и думал не о поражении — поражение было делом привычным, понятным, — а о двух вещах, для которых у него не находилось ни мерки, ни слов. О том, что впервые в жизни постоял на настоящем песке и трибуны, пускай на секунду, забыли, как смеяться. И о том, что наследница большого клана посмотрела на него, ничейного, как на ровню, и сказала «в следующий раз», словно это было не оскорблением, а обещанием.

К корпусу F7 они доковыляли в обнимку, поддерживая друг друга, и оказалось, что слух их обогнал. В общем холле притихли, когда они вошли, и та самая девчонка с Пути Разума, что вечно чертила в воздухе свои светящиеся линии, оторвалась от расчётов и оглядела Сэта с головы до ног — долго, придирчиво, будто сверяла какие-то свои прежние выкладки. «Стоял против Наоке на заёмной силе и не лёг, — проговорила она негромко, ни к кому, словно заносила результат в журнал опытов. — Любопытно». И вернулась к линиям. У фриков, похоже, даже похвала выходила похожей на лабораторный протокол, и Сэта это отчего-то согрело сильнее любых оваций.

Багровый уголёк под рёбрами, разбуженный болью, тлел и не желал гаснуть до конца. Сэт его не понимал, не знал ему имени и, по правде, немного боялся. Но впервые за восемнадцать лет он поймал себя на том, что не хочет, чтобы тот погас.

И впервые в жизни ему не удавалось сделать то, что выходило всегда, — отвернуться, спрятаться, вжаться в привычную тень. Что-то сдвинулось в нём за эти два дня, и сдвинутое не желало вставать обратно, и, тяжело припадая под весом обмякшего Токея, Сэт с тихим испугом понял, что назад, в свою спасительную незаметность, не очень-то и хочет.

Глава 5

К утру Сэт стал знаменит — тем особым, выворачивающим наизнанку способом, какого он боялся всю жизнь. Он понял это, едва вышел в коридор. Разговоры запинались, и по коридорам, обгоняя его, бежал шепоток, обрастая по дороге подробностями, которых в самом бою и в помине не было. К завтраку выяснилось, что приютский будто бы продержался против Наоке десять минут, а к первому занятию — что он же едва не достал её, и кое-кто уже божился, будто видел, как у него по кулакам бежал настоящий огонь.

Последнее было ближе всего к правде, и именно оно нравилось Сэту меньше всего.

— Да расслабься ты, — Токей шагал рядом, и к нему вернулся обычный цвет лица, а с ним и неистребимая лёгкость. Вчера он висел на Сэте серой тряпкой, а сегодня уже хрустел на ходу яблоком, утащенным из столовой. — Слава штука полезная. Полдня всего прошло, а тебя уже знает весь курс, иные клановые за такое полжизни бьются.

— Я не хочу, чтоб меня знали, — буркнул Сэт, втягивая голову в плечи под очередным взглядом. — Я хочу, чтоб меня не трогали.

— Это, приятель, теперь две разные просьбы, и обе уже не к нам. — Токей беззлобно хмыкнул и откусил ещё. — Привыкай. Зато смотри, какая прелесть — половина из тех, кто на тебя пялится, гадает, не прячешь ли ты под этой кислой рожей что-то такое, а вторая половина злится, что вообще приходится гадать. И то и другое куда лучше, чем когда тебя просто не существует. Уж поверь тому, кого всю жизнь не существовало рядом со звёздами арены школы резервации.

Сэт промолчал. Возразить было нечего, да и не хотелось. В том, как Токей умел вывернуть любую дрянь приятной стороной, было что-то надёжное, к чему Сэт за неполную неделю успел незаметно притерпеться.

У поворота к учебным дворам их нагнал мелкий первогодок из бесклановых и, заливаясь краской, выпалил, что видел запись боя и что это было «по-настоящему здорово». Сэт не нашёлся, что сказать, буркнул что-то невнятное, а мальчишка, сияя, унёсся прочь, и Токей расхохотался ему вслед.

— Вот, полюбуйся. У тебя уже завелись поклонники. Через месяц будут клянчить автограф на накладках.

Сэт скривился — и тут же, к собственной досаде, отметил, что неуклюжее, бестолковое восхищение мальчишки царапнуло его совсем не так, как улюлюканье трибун, не противно, почти тепло. На себя за это он рассердился отдельно.

Эволюцию преподавали не в классе, а под открытым небом купола — в огромном тренировочном дворе, разбитом на сектора по Путям, где разом, бок о бок, упражнялись сотни послушников. Воздух дрожал и гудел от высвобождаемой энергии: где-то ухало, как от падающей наковальни, у силовиков, где-то расплывалась смазанными росчерками Стремительность. А в дальнем, тесном секторе, у самой стены, жалась горстка послушников Боли — семеро вчера, семеро и сегодня.

Профессор Синкай ждал их там, неподвижный, как всегда, будто и не уходил со вчерашнего занятия.

— Чип, который врос в каждого из вас в детстве, не делает ровным счётом ничего, кроме одного, — заговорил он без предисловий, и Сэт, как и накануне, поймал себя на том, что слушает внимательнее, чем громкие наставники соседних секторов. — Он переводит вашу волю в понятный телу приказ, облегчает то, что ваши далёкие предки делали голыми нервами и зачастую умирали. Силы он не даёт, ступеней не дарит. Энергию по вашим Ундам — каналам, что пронизывают тело, — гоните вы сами, и платите за это тоже сами. Сегодня учимся гнать, по первому, самому грубому Унду, от ладони к локтю. Смотрите.

Он поднял руку, и вдоль его предплечья, под кожей, прошло тусклое тепло — ровное, выверенное, без единого срыва, так что у Сэта от одного взгляда заныли вчерашние ушибы.

— Силовик на вашем месте, — продолжал Синкай, опуская руку, — заглушил бы отдачу, запер бы боль, которой тело отвечает на каждый толчок энергии, чтобы она не мешала ему расти. Так быстрее, так растят чемпионов — и так однажды ломаются, не услышав, как тело кричало «довольно». Мы не запираем ничего, мы слышим каждый крик, оттого мы медленны, оттого нас мало. И оттого тот из нас, кто доживёт, будет знать про своё тело то, чего силач не узнает и за три жизни. Пробуйте.