Изгнанник - Гравис Женя

– Честно говоря, мне это не по душе. С любой стороны.

– А вам не обязательно занимать чью-то сторону. Держитесь своей. Поверьте мне, это лучший способ сохранить свою независимость. А нас, женщин, особенно любят тянуть в разные стороны как ценный трофей. – Она покрутила в руках записку. – Будьте добры, передайте автору послания, что я буду, как условились. Спасибо.

И домна Каталина откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Софья развернулась, передала ответ слово в слово нервному Ковалинскому, который ожидал в холле, и вышла на улицу.

После вялой и полусонной атмосферы в лечебной свежий воздух на улице был живительным и бодрящим. Соня повернула на одну из тропинок, уходящих в лес, и просто шла вперед, наслаждаясь прогулкой. Что бы там ни писали про целебную силу грязи, но ноги после нее и вправду казались легче.

За очередным поворотом показался угол какой-то постройки – на этом участке курорта Соня еще не гуляла. Видимо, здесь находилась непарадная часть санатория. Соня поняла это по внешнему виду здания – оно было длинным, одноэтажным, с серыми оштукатуренными стенами и черепичной крышей. Над трубой постройки поднимался дым, внутри что-то приглушенно грохотало и свистело, а из-под приоткрытой створки широкой двери тек мыльный ручеек. Возле входа была брошена тележка, доверху заваленная грязным бельем.

Присмотревшись, Соня разглядела на белье эмблемы «Горного солнца», а также заметила рядом угольный сарайчик. Выходит, это котельная и прачечная. Вот откуда каждый день в номере появляются чистые простыни и полотенца.

Внутри постройки кипела работа – разговоры и смех доносились даже сквозь шум моющих механизмов. Дверь вдруг распахнулась, и на улицу вышла худая девушка с большой корзиной влажного белья. Она с трудом держала ее в руках, а босой ногой осторожно ощупывала землю, потому что белье в корзине полностью заслоняло взгляд. Вот ступня попала прямо в мыльный ручеек, поехала вперед…

Соня, не раздумывая, бросилась на помощь и успела подхватить корзину с другой стороны. Сбоку из-за мокрых полотенец вдруг показалось взмокшее худенькое лицо с неожиданно яркими синими глазами. Девушка что-то сказала на румынском. Соня непонимающе пожала плечами.

Вдвоем они пронесли корзину несколько метров – на сухой участок, где были натянуты веревки для просушки. Девушка выпрямилась и вытерла мокрый лоб с прилипшими темными волосами. Платье на ней тоже было промокшим, а на шее висела внушительная связка деревянных прищепок.

– Mulțumesc [10], – выдохнула девушка и устало улыбнулась.

Это слово Соне уже было знакомо и означало «спасибо». Так что она улыбнулась в ответ и сказала vă rog, что означало «пожалуйста». А потом показала на корзину, на веревки и спросила:

– Помочь?

Глаза у девушки удивленно распахнулись, а потом она так энергично замахала руками и замотала головой, что Соня поняла – больше никакой помощи от нее не примут.

Девушка деловито достала из корзины полотенце, встряхнула, ловко накинула на веревку и заколола прищепкой, потом потянулась за следующим. Постиранные вещи пахли восхитительно – свежестью, жасмином и крахмалом. После тяжелых илистых запахов в грязелечебнице это был разительный контраст.

Соня бы задержалась тут подольше, но стоять и смотреть на то, как работают другие люди, не очень красиво. А помочь она больше ничем не могла. Поэтому помахала рукой на прощание и пошла дальше.

Глава 6,

в которой появляются новые декорации

– Митруц!

– Ну что, Митруц?

– Куда это ты собрался? Снова на станцию?

– А куда еще?

– Нет уж. – Ленута уперла руки в бока – такие же худые, как у брата, но Митруц знал: если она что-то решила и приняла «позу кувшина», то спорить с ней бесполезно. – Пойдешь сегодня со мной в санаторий, нечего тебе на станции делать.

– А там я что буду делать? Я, между прочим, на вокзале не мяту мну, а зарабатываю.

– Я знаю. Ты молодец. Но это тяжелая работа, понимаешь? А в санатории сегодня сцену будут собирать – театр приезжает. Им помощники пригодятся. Принеси-подай. Вот я и подумала…

– Театр, значит…

Митруц задумался. Если по правде, идти на станцию после кражи ему было боязно. Кто-то из местных наверняка его выходку заметил, хоть ничего и не сказал. А дед Радул в последние дни не показывался, так что серебряный медальон Митруц пока прятал в укромном месте за сараем вместе с бархатной сумочкой и всем прочим. Найденную мелочь он отдал Ленуте, как и конфеты, сказав, что сладким угостили пассажиры. Сестра, кажется, ничего не заподозрила.

А вот с деньгами надо было что-то решать, и как можно быстрее. Потому что на завтрак и ужин дома почти неделю была только мамалыга – даже без кислого молока, не говоря уже про соль и масло. Ленуту в санатории, конечно, кормили – да еще как, получше, чем пустой кукурузной кашей на воде. Но выносить оттуда еду было запрещено под угрозой расчета. И Митруц каждый раз ловил виноватый взгляд сестры, когда она пододвигала ему тарелку с осточертевшей мамалыгой. Нет, так дальше нельзя. И куда, спрашивается, подевался этот цыган Радул?

Так что предложение Ленуты Митруцу даже пришлось по душе. В санаторий ходить он любил – какое-никакое приключение в жизни. А тут еще театр, про который он только слышал, но никогда не видел… Но все же Митруц попытался сохранить остатки достоинства и не соглашаться сразу же. Все-таки ему как-никак десять лет уже – слишком солидный возраст, чтобы во всем слушаться старшую сестру.

Но тут сестра добила Митруца последним доводом – ловко и метко, как прихлопывала на кухне вездесущих тараканов:

– Бригаду строителей обещали покормить обедом и ужином.

– Так чего ж ты сразу не сказала! – вырвалось у Митруца, после чего он спохватился и лениво добавил: – Ну ладно, так и быть… Схожу, погляжу…

Бригадира плотников звали Васи́ле – был он жилистый и бородатый. Ленута сдала ему Митруца с рук на руки и даже попыталась было напоследок пригладить брату волосы. Он возмущенно увернулся. Вот еще. Он как настоящий работник пришел, а не мальчик какой-нибудь.

У плотников было весело. Мужики смеялись и перебрасывались шуточками.

– Мама мэа, вот тебе и понтон! Крепче держи, смотри, артистов привезут, чтоб не провалились. Делай на совесть!

– А правда настоящие артисты приедут?

– Ну да. Этого будут показывать… Гамлета.

– Это где про мужика с черепом?

– Про мужика с мозгами! Если б у тебя такие были – знал бы.

– А ты самый умный тут, что ли? Доску держи! Да не бей ты так! Мы сцену строим, а не гроб!

– У меня гвозди кончаются. Эй, мальчик, как тебя там? Митруц? Не стой, гвозди тащи, вон в ящике лежат.

Митруц метнулся к ящику, схватил в две горсти гвозди и побежал по шаткому деревянному настилу.

– Молодец, шустрый малец. Держи вот тут. Да не бойся, по пальцу не ударю.

– А я и не боюсь. Я тоже молотком бить умею.

– Да ладно. И кто ж тебя научил? Батька твой?

– Я сам. А батька на войне умер, давно уже.

– Так ты за старшего в семье, выходит?

– Вроде того.

Митруц был в восторге. Тут с ним говорили как со взрослым, не помыкали и не гнали прочь. И он вдруг почувствовал себя совсем большим и важным. С утра уже припекало, и плотники, скинув рубахи, работали в одних штанах. Митруц подумывал, не сделать ли то же самое, хотя от жары почти не страдал.

А вот гости санатория уже прятались под зонтиками, рассевшись в шезлонгах на деревянной террасе. Митруц исподтишка на них косился. Ага. Вот те толстые купцы, вот веселая дама с кавалерами, а вот и рыжая, у которой Митруц стащил сумочку. Он тут же отвел глаза, как будто рыжая могла его заметить и узнать. Нет, не могла. Она его тогда толком и не видела.

– Митруц! Воды принеси!

– Бегу!

Соня лежала в шезлонге под большим зонтом и размышляла о том, чем реальные впечатления от отдыха отличались от ожидаемых.