Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Т. II - Де Сервантес Сааведра Мигель

— Ты правъ, другъ Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ; Альтизидорѣ слѣдовало отдать тебѣ обѣщанныя рубахи. И хотя чудесная сила твоя досталась тебѣ gratis, безъ труда и ученія съ твоей стороны, но претерпѣвать мученичество для счастія другихъ, это хуже всякаго ученія. Что же касается меня, такъ я далъ бы тебѣ Санчо все, чего бы не попросилъ ты, въ вознагражденіе за разочарованіе Дульцинеи. Не знаю только, послѣдуетъ ли исцѣленіе если заплатить за него, а мнѣ бы не хотѣлось платой уничтожить чудесное дѣйствіе лекарства, но попытка не пытка; Санчо, назначь что хочешь и выпори себя сейчасъ же; а потомъ заплати себѣ чистыми деньгами изъ собственныхъ рукъ: деньги мои у тебя.

Услышавъ это, Санчо выпучилъ глаза, вытянулъ уши, и согласился отъ чистаго сердца на сдѣланное ему предложеніе.

— Ладно, ваша милость, готовъ услужить вамъ, сказалъ онъ, потому что это выгодно для меня, что дѣлать — любовь къ женѣ и дѣтямъ заставляетъ меня казаться интересантомъ; — но сколько же, ваша милость, пожалуете вы мнѣ за каждый ударъ.

— Если оцѣнить всю силу боли, которую придется претерпѣть тебѣ, то не вознаградить тебя всѣми богатствами Венеціи, всѣми рудниками Потози; но соображай свое требованіе съ моимъ кошелькомъ и оцѣни самъ каждый ударъ.

— Я долженъ дать себѣ три тысячи триста и столько-то ударовъ, сказалъ Санчо; я далъ себѣ уже пять, остается значитъ все остальное, будемъ считать эти пять за столько-то и столько-то, и положимъ круглымъ числомъ три тысячи триста. Если взять за каждый ударъ по квартиллѣ, [30] а меньше я ни за что не возьму, выйдетъ три тысячи триста квартиллъ, или за три тысячи ударовъ — полторы тысячи полуреаловъ, а за триста остальныхъ — полтораста полуреаловъ; если приложить эти полтораста къ прежнимъ семи стамъ пятидесяти реаламъ выйдетъ восемсотъ семдесятъ пять. Я вычту эти деньги изъ тѣхъ, что находятся у меня, и вернусь домой богатымъ и счастливынъ, хотя и отлично избитымъ и отхлестаннымъ, но не достанешь форели…. [31]

— О благословенный, милый, добрый Санчо, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, о, какъ мы будемъ обязаны тебѣ съ Дульцтнеей; всю жизнь мы должны будемъ благодарить тебя., если Дульцинея возвратитъ свой первобытный видъ, а это невозможно, чтобы она не возвратила его, ея несчастіе станетъ счастіемъ и мое пораженіе моимъ торжествомъ. Когда же, Санчо, начнешь ты бить себя? начинай скорѣй, я прибавлю сто реаловъ.

— Сегодня же ночью начну, сказалъ Санчо, постараемся только провести эту ночь въ полѣ подъ открытымъ небомъ, и тогда я немного пущу себѣ крови.

Наступила наконецъ эта, такъ страстно ожидаемая Донъ-Кихотомъ, ночь; до тѣхъ поръ ему все казалось, что колеса Аполлоновой колесницы разбились и день длится дольше обыкновеннаго, такъ всегда кажется влюбленнымъ, не умѣющимъ сводить концовъ съ концами въ своихъ желаніяхъ. Своротивъ немного съ дороги, рыцарь и оруженосецъ въѣхали въ густолиственную рощу, и, снявъ такъ сѣдло съ Россинанта и вьюкъ съ осла, расположились на зеленой травѣ и закусили провизіей изъ котомки Санчо. Устроивъ потомъ изъ узды и недоуздка своего осла прекраснѣйшую плеть, Санчо отошелъ шаговъ за двадцать отъ Донъ-Кихота подъ тѣнь четырехъ буковыхъ деревьевъ. Видя, какъ твердо и рѣшительно шествовалъ Санчо на мѣсто своего бичеванія, Донъ-Кихотъ сказалъ ему: «Смотри, мой другъ, не разорви себя въ куски, бей себя не сразу, а постепенно — ударъ за ударомъ, не спѣши, чтобы на половинѣ дороги не занялось у тебя дыханіе; другими словами, не убей себя, давши себѣ только половину ударовъ. И чтобы все дѣло не пропало даромъ изъ-за одного лишняго или недоданнаго удара, я буду считать ихъ на четкахъ. Помогай же тебѣ небо, какъ того заслуживаетъ твое благое намѣреніе.

— Хорошій плательщикъ не боится выдавать деньги, отвѣтилъ Санчо, я я думаю такъ отодрать себя, чтобы уходить себя не убивая; въ этомъ вся штука будетъ.

Въ ту же минуту онъ обнажилъ себя до поясницы и схвативъ узду принялся хлестать себя, а Донъ-Кихотъ считать удары. Не успѣлъ онъ однако дать себѣ восьми или десяти ударовъ, какъ дѣло показалось ему не совсѣмъ шуточнымъ и награжденіе не совсѣмъ выгоднымъ. Онъ остановился и сказалъ своему господину, что онъ ошибся въ счетѣ, что за такіе удары слѣдуетъ заплатить не по квартилло, а по полреала.

— Продолжай, продолжай, сказалъ Донъ-Кихотъ, я плачу вдвое.

— Ну это дѣло другое — отвѣтилъ Санчо, принимаясь опять хлестать себя; скоро однако плеть перестала опускаться на спину Санчо, онъ сталъ хлестать ею по деревьямъ, вздыхая отъ времени до времени такъ тяжело, словно душа у него вылетала изъ тѣла. Тронутый Донъ-Кихотъ, страшась, чтобы Санчо въ самомъ дѣлѣ не уходилъ себя и тѣмъ не погубилъ всего дѣла, сказалъ ему: «довольно, довольно; лекарство слишкомъ сильно, его слѣдуетъ принимать не сразу, а по частямъ, — Замору взяли не въ одинъ день. Ты далъ себѣ, если я не ошибся въ счетѣ больше двухъ тысячъ ударовъ, за сегодня довольно, нужно и мѣру знать; оселъ и тотъ чрезъ мѣру не потянетъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, отвѣчалъ Санчо; не обо мнѣ скажутъ: деньги получилъ и руки отбилъ. Уйдите, ваша милость, подальше и позвольте мнѣ влѣпить себѣ еще съ тысячу ударовъ. Въ два такіе приступа мы уладимъ дѣло и тогда не о чемъ будетъ горевать вамъ.

— Богъ съ тобой, если пришла тебѣ такая охота, бей себя, я отойду, сказалъ Донъ-Кихотъ. И Санчо такъ энергически принялся за дѣло, что скоро снялъ кожу съ нѣсколькихъ деревьевъ: съ такимъ остервененіемъ разочаровывалъ онъ Дульцинею. Хвативъ наконецъ съ ужаснѣйшимъ крикомъ плетью изо всей силы по буковому дереву, онъ воскликнулъ: «здѣсьумеръ Самсонъ и пропадай я, какъ онъ».

Услышавъ этотъ ужасный ударъ, этотъ раздирающій кривъ, Донъ-Кихотъ подбѣжалъ въ Санчо и вырвавъ у него недоуздокъ, служившій ему вмѣсто бычачьяго нерва сказалъ ему: «Санчо, не допусти Богъ, чтобы ты погубилъ изъ-за меня жизнь, которой ты поддерживаешь семью твою. Пусть Дульцинея живетъ, какъ я, близкой надеждой, и подождетъ пока ты соберешься съ силами, чтобы кончить это дѣло въ общему удовольствію».

— Если вашей милости такъ угодно, извольте, я согласенъ, сказалъ Санчо; но только прикройте меня вашимъ плащемъ, потому что я страшно потѣю и не хотѣлъ бы схватить насморка, какъ это случается съ кающимися, бичующями себя въ первый разъ

Донъ-Кихотъ поспѣшилъ снять съ себя плащъ и покрылъ имъ Санчо, преспокойно проспавшаго потомъ до зари, — оставшись самъ въ одномъ камзолѣ. Днемъ они продолжали путь и отошедши мили три, остановились въ одной деревнѣ гдѣ провели ночь въ деревенской корчмѣ, принятой Донъ-Кихотомъ за корчму, а не за замокъ, съ рвами, подъемными мостами, башнями, рѣшетками; нужно замѣтить, что со времени своего пораженія Донъ-Кихотъ какъ будто нѣсколько образумился. Рыцарю и оруженосцу предложили комнату внизу съ окнами, украшенными въ видѣ занавѣсей — двумя кускани старой, разрисованной саржи, какая обыкновенно бываетъ въ модѣ въ деревняхъ. На одной изъ нихъ, изображено было похищеніе Елены, на другой исторія Энея и Дидоны, подававшей простыней съ высокой башни знаки своему убѣгающему любовнику, уносившемуся на всѣхъ парусахъ на какомъ-то фрегатѣ или бригантинѣ. Разсматривая ихъ Донъ-Кихотъ замѣтилъ, что Елена изподтишка улыбалась и отправлялась безъ особенной, повидимому, горести, прекрасная же Дидона проливала слезы величиною въ орѣхъ. «Эти двѣ даны», сказалъ онъ внимательно разглядѣвъ ихъ, «очень несчастны тѣмъ, что родились не теперь, а еще болѣе несчастливъ я, не родившись въ ихъ время; еслибъ я встрѣтилъ этихъ прекрасныхъ господъ, Троя не была бы сожжена, Карѳагенъ не былъ бы разрушенъ; мнѣ довольно было убить Париса, чтобы предотвратить всѣ эти бѣдствія».

— Готовъ биться объ закладъ, сказалъ Санчо, что скоро не останется здѣсь ни одного кабака, ни одной гостинницы, ни одной корчмы, ни одной цирюльничьей лавки, безъ этихъ Еленъ и Дидонъ; еслибъ хоть рисовали ихъ получше не такой малярной рукой.

— Живописецъ этотъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, дѣйствительно какъ будто сродни жившему въ Убедѣ рисовальщику Орбанея, который на вопросъ, что думаетъ онъ рисовать, отвѣчалъ: что случится; а если случалось ему нарисовать пѣтуха, онъ подписывалъ: «это пѣтухъ», чтобы не приняли его какъ-нибудь за лисицу. Такого же рода долженъ быть, если я не ошибаюсь, живописецъ или писатель, — это впрочемъ все равно, — написавшій новаго Донъ-Кихота; онъ тоже писалъ на обумъ и напоминаетъ мнѣ еще поэта Модеона, пріѣзжавшаго нѣсколько лѣтъ тому назадъ представляться во двору и отвѣчавшаго сразу на всѣ предлагаемые ему вопросы, и когда однажды его спросили, что значитъ Deum Deo онъ отвѣтилъ: «откуда ни подай». Но довольно объ этомъ. скажи мнѣ теперь, Санчо, если тебѣ придетъ охота покончить сегодня съ твоимъ бичеваніемъ, гдѣ тебѣ сподручнѣе это сдѣлать — на воздухѣ или подъ крышей?