Двадцать два несчастья 4 (СИ) - Сугралинов Данияр

Мы взяли по тарелке. Я по привычке изучил состав йогурта на этикетке — признаться, Система (вернее, угроза скорой смерти) приучила относиться к еде как к топливу и строительному материалу, а не как к удовольствию, и теперь я автоматически высчитывал калории и искал скрытые сахара, чем в той жизни не страдал.

Марина положила себе овсянку и одно яйцо, посмотрела на это богатство без энтузиазма, но жаловаться не стала.

В зале было еще человек пять. Вчерашний мужчина в мятом костюме, тот самый, чья жена отменила бронь, сидел в углу и уныло жевал сосиску. При виде нас он дико, с подвыванием, зевнул и кивнул с видом человека, пережившего стихийное бедствие и смирившегося с судьбой. Я кивнул в ответ. Хотя мне его проблемы не близки, но мужская солидарность не пустой звук.

— Про утро… — начала Марина тихо, размешивая неаппетитную даже на вид кашу.

— Забыли.

— Нет, я хочу объяснить. — Она уставилась в тарелку. — Я не специально смотрела. Просто зеркало напротив, и ты вышел, а я…

— Марин.

— И то, что я сказала про «не тебя»… Я имела в виду совсем другое! То есть я хотела сказать, что на работе пациенты — это одно, а тут… — Она окончательно запуталась и замолчала, покраснев.

Я отложил йогурт и посмотрел на нее, думая, как легко некоторые люди могут раздуть из мухи слона и сами же испугаться. И вот как мне ее успокоить? Она же теперь зациклится!

— Ничего страшного не произошло, — сказал я очевидное. — Номер маленький, ванная одна. Бывает.

Она выдохнула.

— И за ночь тоже извини. Надо было просто взять из шкафа одеяло, а не мерзнуть, как дура.

— Почему не взяла?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Неудобно было. Ты спал. Боялась, что разбужу.

— В следующий раз не бойся, — сказал я. — Договорились?

Она кивнула и слабо улыбнулась.

— А он будет? — спросила Носик. — Следующий раз? Мы же вечером улетаем.

— Не уверен насчет общего номера, но, когда поступим, нам придется прилетать, Марин. Так что никуда ты от меня не денешься! — Сказав это с деланой строгостью, я поинтересовался: — Ты все собрала? Деньги, вещи, документы?

Ее лицо снова напряглось, и Носик машинально потянулась к сумке, проверяя, на месте ли папка, хотя заглядывала туда десять минут назад, когда мы садились за стол.

— Волнуешься? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Ужасно. — Она отложила ложку и вздохнула. — Сергей, а вдруг они спросят что-то, чего я не знаю? А вдруг мой реферат им не понравится? А вдруг…

— А вдруг метеорит упадет на институт, и нам вообще не придется сдавать документы.

Она фыркнула, почти улыбнувшись.

— Ты невыносим! И зануда!

— Я реалист. Метеорит статистически маловероятен. А вот то, что ты сдашь документы и поступишь, — вполне рабочий сценарий.

— С чего такая уверенность?

— Ты умная, целеустремленная и приехала в Москву, чтобы поступить в аспирантуру. Это уже отсекает девяносто девять процентов конкурентов, которые побоялись рискнуть.

Марина посмотрела на меня, и в ее глазах что-то изменилось — какая-то мысль, которую она не озвучила. Я не стал запускать эмпатический модуль, чтобы узнать, что именно, потому что иногда лучше оставаться в неведении. Да и чего там знать… втюрилась, блин, девчонка, и я понятия не имел, что с этим делать. Какое-то проклятие прям на этом теле! Сбылась мечта толстяка Михайленко, только не с ним.

Мы доели завтрак, я сделал себе растворимый кофе, который оказался именно таким, как выглядел: коричневым и горячим. На этом его достоинства заканчивались, но кофеин есть кофеин, а организму нужно было проснуться окончательно. Откровенно говоря, я не выспался. И легли поздно, и встал я по привычке рано.

До метро мы дошли за десять минут. Утренний мокрый холод кусал лицо, но после душного хостела это было даже приятно. Марина куталась в куртку и обреченно поглядывала по сторонам. Словно пыталась запомнить дорогу, но понимала, что все равно заблудится. Навигатор она по какой-то причине игнорировала и целиком полагалась на меня.

Московское метро в час пик — это отдельный вид испытания. Мы кое-как втиснулись в вагон, набитый людьми до такой степени, что дышать приходилось по очереди с соседями. Марина вцепилась в поручень и прижалась к двери, стараясь занимать как можно меньше места. Ее сумка болталась где-то между мной и толстым мужчиной в пуховике, который, судя по выражению лица, проделывал этот путь каждое утро и давно перестал испытывать по этому поводу какие-либо эмоции.

— До «Рижской», там переход, дальше по оранжевой до «Профсоюзной», — сказал я Марине, перекрикивая шум поезда.

— Запомнила, — кивнула она, хотя по глазам было видно, что через минуту в памяти рыбки Дори Носик останется только название конечной станции. Да и то не факт.

Вскоре стало чуть свободнее, и мы даже смогли сесть. Марина достала телефон и с головой ушла в переписку с обеспокоенной мамой: «Доченька, вас хорошо покормили?» — заметил я краем глаза, а сам привычно принялся разглядывать пассажиров. Вот офисный планктон в наушниках, вот студент с рюкзаком, набитым так, будто он собрался в поход, вот пожилая женщина с хозяйственной сумкой…

Система сработала, как обычно в таких случаях, но самопроизвольно и в каком-то новом режиме, словно постоянно сканировала пространство вокруг меня.

Внимание! Зафиксирована критическая аномалия сердечного ритма!

Объект: женщина, 72 года.

Пароксизмальная фибрилляция предсердий, ЧСС 156 уд/мин.

Риск тромбоэмболии повышен!

Рекомендация: немедленное медицинское вмешательство!

Я повернул голову. Красный контур Системы обозначил пожилую женщину в бордовом пальто, которая сидела через проход, прижимая к груди большую хозяйственную сумку. На первый взгляд ничего тревожного: обычная бабулька едет по своим делам. Но я увидел и бледность лица, и капельки пота на лбу, и слегка синеватый оттенок губ.

А главное — она сама явно не понимала, что с ней происходит. Сидела, смотрела в одну точку, время от времени потирая грудь, словно ей кофта жала.

— Марин, — негромко сказал я.

Она подняла глаза от телефона.

— А?

— Видишь бабушку в бордовом пальто?

Марина посмотрела. Несколько секунд изучала женщину, и я заметил, как ее взгляд изменился.

— Бледная, — прошептала она. — Потливость. Цианоз губ. Сердце?

— Фибрилляция предсердий. Нужно вмешаться.

Марина кивнула и резко поднялась первой, не раздумывая ни секунды. Я встал следом.

— Извините. — Она присела рядом с бабушкой на освободившееся место и мягко тронула ее за руку. — Вам нехорошо?

Бабушка вздрогнула и посмотрела на нее мутными глазами.

— Что? Нет, нет, девочка, все хорошо. Просто душно тут… да и спала я плохо…

— Я врач. — Голос Марины изменился: исчезла неуверенность, появилась спокойная профессиональная твердость человека, который знает, что делает. — Позвольте, я вас осмотрю.

Бабушка заморгала.

— Врач? Но я же говорю, в порядке…

— Пульс можно?

Марина уже взяла ее за запястье, не дожидаясь разрешения. Нахмурилась, считая про себя. Пассажиры начали оборачиваться, кто-то достал телефон — не звонить, а снимать. Толстый мужчина в пуховике поднялся, освобождая место рядом.

— Выраженная аритмия, — сказала Марина мне вполголоса. — Очень частый, неравномерный.

Она снова повернулась к бабушке:

— Как вас зовут?

— Элеонора Петровна, — растерянно ответила та.

— Элеонора Петровна, вы принимаете какие-нибудь таблетки? От сердца, от давления?

— Ну… От давления пью.

— А от аритмии? «Бисопролол», «Метопролол», «Соталол» — что-нибудь такое?

Бабушка помотала головой и испуганно посмотрела на меня:

— Нет… А что, надо?

Марина потянулась к телефону.

— Нужно вызывать скорую, — сказала она.

— Погоди, попробую иначе. Сейчас.