Торговец дурманом - Барт Джон

– Сильно ли он гневается? – спросил тот.

– По-моему, нет. Ему подняло настроение возвращение вашей сестры, а я напомнил притчу о блудном сыне.

Эбенезер поднялся в родительскую опочивальню – комнату, куда входил не более трёх раз в жизни. Он узрел фигуру, решительно не похожую на ту, которой боялся: без парика, худой, отец выглядел, скорее, на семьдесят, чем на пятьдесят; щёки запали, глаза поблекли, волосы побелели, голос стал ворчливым. При виде его Эбенезер напрочь забыл ту коротенькую речь, которую приготовил в качестве извинения; глаза его наполнились слезами, и он опустился на колени подле постели.

– Поднимись, сынок, поднимись, и дай взглянуть, каким ты стал, – вздохнул Эндрю. – Клянусь, отрадно видеть тебя вновь.

– Возможно ли, чтобы вы не ярились? – с трудом произнёс Эбенезер. – Моё поведение того заслуживает.

– Верой клянусь, моя душа больше к этому не лежит. В любом случае, ты мой сын, и сын единственный, и если я вправе пожелать лучшего, то и ты можешь желать себе лучшего отца. Быть хорошим – дело нелёгкое.

– Я задолжал вам пространное объяснение.

– Долг погашен, ибо у меня всё равно нет на это сил, – ответил Эндрю. – Скверному дитяти приличествует покаяние, а скверному отцу – прощение, и делу конец. Теперь постой, мне есть что сказать тебе, а воздуха, чтобы выговорить, маловато. Вон в том столе лежит бумага, которую я набросал вчера, когда мир выглядел чуток мрачнее, чем нынче. Будь добр, притащи её сюда.

Эбенезер сделал, как ему велели.

– Сейчас, – продолжил отец, держа бумагу так, чтобы Эбенезеру не было видно, – пока я не показал тебе это, ответь честно: готов ли ты покончить с метаниями и влачить мужскую долю, как подобает мужчине? Если нет, то можешь положить, где взял.

– Я сделаю всё, что пожелаете, сэр, – здраво ответил Эбенезер.

– Пресвятая Мария, это почти чересчур, чтобы надеяться! Миссис Твигг частенько твердила, что английским младенцам нельзя брать французскую титьку, и видит корень твоего мотовства в том, что французское молоко и английская кровь перетягивают канат. И всё ж я всегда надеялся и продолжаю надеяться, что рано или поздно узрю тебя мужчиной, истинным Эбенезером [42]нашего дома.

– Прошу прощения, сэр! Вынужден признаться, что утратил нить с этим французским молоком и Эбенезерами. Ведь мать моя никак не была француженкой?

– Нет-нет, тебя зачали по-английски и ожеребились тобою тоже по-английски, будь уверен. Чёрт бы побрал того доктора, всяко! Дай мне трубку и сядь рядом, малыш, я разом выложу тебе всю историю и дело, которым я наиболее озабочен.

– Разумно ли вам надрываться? – осведомился Эбенезер.

– Ба! – высмеял его Эндрю. – По той же логике и жить-то глупо. Нет, вскорости я отдохну в могиле.

Он чуть приподнялся в постели, принял у Эбенезера трубку и, опробовав её в своё удовольствие, повёл речь:

– Где-то летом 1665-го, когда я прибыл в Лондон из Мэриленда уладить одно дельце с купцом Питером Паггеном у замка Байнардс, я повстречал Энн Бойер из Бассишоу, твою матушку, и женился на ней. Ухаживание было недолгим, и мы, спасаясь от Великой Чумы [43], мигом отплыли в Мэриленд на бриге «Цитадель» с грузом мануфактуры и скобяного товара. С того дня, как мы обогнули мыс Лизард, начались шторма и встречные ветра от Флореса до Кейп-Кода; четырнадцать недель шли мы наперерез, а когда наконец в декабре ступили на берег в Сент-Мэри-сити, бедная Энн уже три месяца как вынашивала дитя! Это было несчастливое обстоятельство, ибо ты должен знать, что всякий новичок на плантациях переживает период привыкания, приспособления к климату, и бывало, что не выдерживали души покрепче Энн. Она была маленькая, хрупкая, и вышивать ей больше подобало в гостиной, чем между палуб; мы не пробыли в Сент-Мэрисе и недели, как простуда, которую она подхватила на борту, превратилась в ужасную лихорадку. Мне пришлось сразу переправить её через Залив в Молден, и комната, которую я построил как брачные покои, стала больничной палатой – слабая, вся в жару, Энн страдала там ради сохранения беременности.

Эбенезер внимал, обуреваемый сильными чувствами, но что сказать – придумать не мог. Отец снова присосался к трубке.

– Весь мой дом, – продолжил он, – как и сам я, ждали, что при таком здоровье у Энн случится выкидыш или она родит мёртвое дитя. Тем не менее я взял на себя труд поискать кормилицу на случай, если оно выживет, так как отлично понимал, что несчастная Энн никогда не сможет кормить. Случилось так, что одним февральским днём я стоял на причале там, где сейчас Кембридж, и торговался с плантаторами, как вдруг услышал позади, в Чоптанке, прегромкий всплеск и обернулся вовремя, чтобы увидеть, как под лёд уходит голова молодой леди.

– Боже!

– В те времена я был неплохим пловцом, несмотря на руку, и, поскольку никто вокруг, похоже, не соблазнялся принять холодную ванну, я прыгнул за нею – в завитом парике и так далее, и удерживал её на плаву, пока другие нас вытаскивали. Думаешь, мне хоть спасибо сказали за мучения? Девка не успела оклематься, как принялась сокрушаться о своём спасении и костерить меня за то, что не дал ей утонуть. Сие бесконечно удивило нашу толпу, ибо она была прехорошенькая малютка не старше шестнадцати-семнадцати лет.

«Как можно желать закончить то, что едва началось? – вопросил я. – Многие весёлые сказки начинаются скверно».

«Причина не важна, – ответила она. – Поистине, мне не за что благодарить вас: спасши меня от быстрой смерти через утопление, вы приговорили меня к медленной от холода или ещё медленнее – от голода».

Я хотел поднажать и выяснить причину, но тут случайно подметил то, что поначалу от меня ускользнуло: худющие лицо и руки, да откровенно раздутый живот.

«А, теперь понимаю, – сказал я. – Видно, твой хозяин послал тебя проверить табак – достаточно ли просох для бочек, а какой-то работник тебе в сушильне и засадил».

Я вроде как поддразнил её, поскольку по драному платью и чумазой коже сообразил, что она из прислуги. Девица же не ответила, только покачала головой, да ещё пуще расплакалась.

«Тогда увы, – сказал я ей, – если не работник, то сам хозяин, и не в сушильне, а в бельевом шкафу или в коровнике. Клянусь, такое пузо не нагуляешь в церкви! И теперь, готов поспорить, плантатор не намерен возлежать подле своего урожая».

После кое-каких дальнейших расспросов она призналась, что и вправду, как свойственно юным, откушала прежде, чем священник благословил, но только единожды и не насильно в руках слуги, а под воздействием уговоров плантаторского сынка, который поклялся ей в любви. Никак не была она и глупой дояркой, ибо являлась Роксанной Эдуар, сиротой видного французского джентльмена Сесиля Эдуара из Эдуардина, что вверх по реке от Кук-Пойнта. После кончины родителей её воспитывал в Чёрч-Крике, в глубинке, богатый дядя, который так беспокоился за её благородную кровь, что запрещал принимать знаки внимания от местных юношей. Девицу угораздило влюбиться в старшего сына дядиного соседа, тоже плантатора, а тот, в свою очередь, так ею увлёкся, что умолял выйти за него замуж. Она была достаточно послушным ребёнком, чтобы не обручаться с молодым человеком против желания опекуна, но не настолько послушным, чтобы сперва не дать ему залезть на неё на дне пиро́ги, на реке. После же она решила с ним более не видеться, и юный болван так расстроился, что отказался от отцовского состояния и отправился в море простым матросом, чтобы впредь о нём и не слыхивали. Вскоре она обнаружила, что ждёт ребёнка, и напрямую выложила всё дяде, который мгновенно выставил её за дверь.

– Как! – вскричал Эбенезер. – Вот уж действительно, хороша опека! Храни Небеса детей от такой заботы! Я не могу это постичь!

– Как и я, – сказал Эндрю, – но так уж оно произошло, или так я слыхал. Более того: он пригрозил насилием любому, кто её примет, и вскорости несчастная Роксанна очутилась в тяжелейшем положении. Она пыталась устроиться служанкой, но хозяева не были расположены брать прислугу, которой ещё много месяцев самой придётся прислуживать. Все знали о ней и её беде, многие мужчины из тех, кого прежде заворачивали от дядиной двери за простейшую сердечность, теперь, когда удача ей изменила, делали грязнейшие предложения.