— Могло. И мое появление могло все изменить.
Он кивнул впервые — не рассказу, а этому уточнению.
Я рассказала о ларце. О щели в дереве, о выцветшей подкладке, о первой странице, которую прочитала стоя.
«Астену следует доверять».
Рейнар закрыл глаза.
Всего на мгновение.
Когда открыл, я опустила взгляд. Эта фраза принадлежала ему и отцу; я слишком поздно оказалась человеком, способным ее передать.
— Сколько бумаг? — спросил он.
— Несколько сложенных листов. Два черновика писем, накладные, записи на узких полосках. Я не успела разобрать все. Один угол был испорчен сыростью. Отец положил бумаги за переднюю внутреннюю стенку. Снаружи щели почти не видно, ее закрывает ткань.
— Почему они должны быть там сейчас?
— Потому что после отцовской смерти туда никто не мог положить его рабочие черновики. Я узнала почерк, исправления, последовательность записей. В ларце была дорожная печатка, которой он пользовался в последнюю поездку. Илва убрала его после похорон и больше не трогала.
— Вы уверены насчет Илвы?
— В том, что она сказала мне через шесть лет, — да. В том, что ее не заставят открыть ларец завтра, — нет.
Рейнар посмотрел на пустую цепочку у меня на шее.
Я вынула оправу из-под платья.
— Камень был здесь.
Он не взял медальон. Наклонился ближе.
В серебре остались мелкие серые крупинки. Я собиралась очистить их, но так и не смогла заставить себя.
— Что это?
— «Обратная нить». Мама называла ее семейной памятью. Я думала, красивое название.
— Вы знаете свойства?
— Помню описание. Когда чинила обложку семейной описи, читала и смеялась над старомодными словами.
Мне было двадцать с небольшим. Мама еще жила. Мы сидели у большого окна, и я читала ей вслух: один камень, одна связанная клятва, одно возвращение от насильственной смерти к часу, когда клятву нарушили. Не к любому счастливому дню. Не туда, куда захотелось бы.
Мама сказала, что некоторые вещи лучше не проверять.
Я решила, что речь о верности слову.
Теперь, произнося вслух то описание, я чувствовала себя человеком, который много лет хранил лекарство под видом пуговицы, а прочел надпись только после того, как бутылочка опустела.
— Вы дали мне клятву? — спросил Рейнар.
— В ответном письме обещала сохранить встречу в тайне. Когда писала последнюю строку, держала медальон. Сказала вслух, что ручаюсь памятью матери. У нас так делали, когда хотели показать, что обещание серьезное.
— Потом передали письмо жениху.
— На следующий день. Убедила себя, что обещание убийце не считается.
Я не стала добавлять, кто именно подсказал эту мысль. Подсказал Валент, но повторила ее я.
Рейнар долго молчал.
Мне хотелось отвернуться от его лица. Я заставила себя остаться.
— Я не знаю, возможно ли то, что вы описали, — наконец сказал он. — Я встречал вещи старше нашего королевства. Видел чары, которых не умели объяснить даже их владельцы. Но пустая оправа доказывает только отсутствие камня.
— Знаю.
— И вы можете искренне верить в собственные воспоминания.
Внутри болезненно сжалось.
— Могу.
— Я не умею проверять чужие шесть лет.
— Я не прошу.
— Вы просите пойти за бумагами в дом Орсана.
— Это мой дом.
Он замолчал, потом наклонил голову.
— В ваш дом, где сейчас распоряжается Орсан.
Я убрала медальон под ворот.
— Бумаги можно проверить. Тайник можно проверить. Все остальное… Я не знаю, что с этим делать.
Впервые за весь разговор голос у меня сорвался.
Я прижала ладонь ко рту и тут же опустила ее. Не хотела, чтобы он решил: теперь должен утешать, иначе окажется жестоким.
— Я скажу то, что могу обещать, — произнес Рейнар. — Я не стану использовать этот рассказ, чтобы объявить вас неспособной решать. Но буду спрашивать, откуда взялось каждое сведение. Из того, что вы видели, из того, что вам сказали, или из догадки.
Я кивнула.
— И еще, — продолжил он. — Если вы знаете что-то, что прямо угрожает людям рядом со мной, говорите сразу.
— Я не знаю будущего так, как вы думаете.
— Тогда объясните.
Я рассказала про лекаря у переправы, которого едва не предложила искать. Про то, как названия улиц в голове оставались прежними, а на углах еще не стояли знакомые дома. Про известия, которые мне приносил муж, и которые теперь приходилось мысленно разбирать, как подложные письма.
— Я помню свою жизнь, — сказала я. — Большую часть этой жизни я провела в доме. Это не то же самое, что помнить все, что происходило в Аверне.
Рейнар усмехнулся без веселья.
— Значит, на завтрашние скачки ставить не будем.
Я удивленно посмотрела на него.
— Я и не собиралась.
— Хорошо. У меня с лошадьми всегда были плохие финансовые отношения.
Смешок вырвался у меня неожиданно и сразу оборвался. От облегчения стало еще больнее.
— Простите, — прошептала я.
Он понял, за что я прошу.
— Я пока не знаю, что могу вам ответить.
Это было честнее любого обещания все забыть.
Я кивнула и встала.
— Можно я пойду к себе?
— Конечно.
У двери я остановилась.
— Вам не нужно делать вид, что рассказ вас не задел.
Рейнар сидел, положив руки на стол. При свете лампы шрам у виска выглядел белым.
— Я и не делаю.
Я оставила его одного.
В комнате было холодно.
Я села на кровать, не зажигая свечу, и вынула медальон. Пустое серебряное кольцо легло на ладонь.
Отец умер за шесть недель до утра, в которое я вернулась.
Эта мысль уже приходила ко мне. На дороге, за столом, в промежутках между чужими вопросами. Я все время отодвигала ее. Пока надо спасать Рейнара. Пока нужно уйти от погони. Пока требуется написать заявление.
Теперь ни одного срочного дела не осталось.
Я могла принести его письма. Могла назвать людей, которые солгали о нем. Могла добиться, чтобы его работа не пропала.
Прийти домой и застать его за столом я не могла.
Я прижала оправу к губам.
Серебро было холодным и пахло кожей.
— Папа, — сказала я в темноту.
Никто не ответил.
Я плакала долго, без красивых слов и без мыслей о том, что после этого должна стать сильнее. На какое-то время мне снова было шесть лет, и я хотела, чтобы отец пришел, присел рядом, взял за плечи и сказал, что все можно исправить.
Но в этот раз он не мог.
К утру у меня болела голова. Глаза опухли так, что в зеркале я увидела одновременно две свои жизни: молодое лицо и усталость, которая никуда не ушла вместе с годами.
На подносе у двери лежало вчерашнее яблоко. Я забыла, что вечером вынесла его вместе с пустой посудой. Теперь рядом стояла маленькая миска соли и нож.
На кусочке бумаги было написано: «Торен утверждает, что так вкуснее. Ответственности не несу».
Почерк Рейнара оказался резким и довольно некрасивым.
Я съела яблоко без соли.
Потом умылась и спустилась.
Торен сидел за столом, завязывая правой рукой новый шнурок на сапоге. Левую он держал на колене.
— Я могу, — сказала я.
Торен не отрывался от шнурка.
— Можете. Но потом мне придется каждый раз вас звать.
Я села напротив и стала ждать.
На третьей попытке узел получился.
— Вот, — сказал Торен. — Сегодня уже лучше вчерашнего.
Я не знала, говорит ли он только о сапоге.
Рейнар вошел с улицы, отряхивая плащ. Ночью пошел дождь, и по краям сада собрались лужи.
Он поставил на стол узел с хлебом.
— Я хочу обсудить ларец.
Я выпрямилась.
— Вы поверили?
— Я хочу проверить. Для начала расскажите, где он стоит и кто туда ходит.
Ни жалости, ни тревожной снисходительности.
Передо мной лежала чистая бумага.
Я взяла перо.
План дома с первого раза получился неправильным.
Я нарисовала проход из зимней гостиной в кладовую, затем уставилась на него и перечеркнула.
— Его еще нет, — сказала я.
