Вторая партия. Пауза на четыре такта - Копс Елена
Ужин накрыли в том же зале. Помощники Громова сдвинули стулья, раскатали вдоль стен белые скатерти, расставили длинные столы под сверкающими люстрами, и за час огромная комната, где только что слушали Шопена, превратилась в что-то вроде деревенской свадьбы: гул, звон посуды, запах горячего хлеба и жареного лука, десятки голосов. За главным столом, у самой сцены, усадили жюри и приглашённых: рядом с Громовым, на высоком стуле, Бельский; справа от него Резников и Лавров; слева Инга Борисовна с Настей, которых Громов посадил рядом «из особого уважения»; а Варвару, как новенькую, разместили напротив, лицом к председателю, между Лавровым и пустым стулом, на котором к началу ужина никто не сидел. На другом конце стола, скромно, у самого края, на отдельной табуретке, как человек, которого пригласили из вежливости и ждут, что он скоро уйдёт, примостился Тарас.
Лидия не села. Она стояла за спиной Громова, чуть сбоку, как стоят хорошие метрдотели, и время от времени тихо что-то говорила официанткам, указывая карандашом то на один стол, то на другой.
Подали холодец, груздей в сметане, солёные огурцы, нарезанную тонкими ломтями сёмгу, запечённую картошку в мундире, судака, фаршированного грибами, пироги с рыбой и капустой. Варвара ела и слушала. Она всегда слушала, пока ела, и теперь, в этом гуле, пыталась разобрать, о чём говорят вокруг. Резников рассказывал Громову какую-то смешную историю про оркестр в Белграде и размахивал вилкой. Инга Борисовна, чуть наклонившись, что-то шептала Бельскому, который кивал, не глядя на неё, и крутил в тонких длинных пальцах бокал. Лавров ел молча, по-детски сосредоточенно, и когда Варвара передала ему блюдо с грибами, тихо сказал: «Благодарю, Варвара Сергеевна, вы очень любезны». Настя доела картошку и теперь тихонько барабанила пальцами по скатерти, и Варвара с изумлением услышала в этом барабане уверенный, быстрый, виртуозный пассаж из Шопена, сыгранный на дереве.
А Бельский ел мало. Он ел так, как едят люди, для которых обед не удовольствие, а повинность: отрезал крошечный кусочек, жевал долго, запивал водой, смотрел по сторонам. Взгляд у него был внимательный, с едва заметным оттенком скуки. Он смотрел на лица, и лица, на которых он останавливался, менялись: кто-то быстро опускал глаза, кто-то, наоборот, ярче улыбался. Когда его взгляд скользнул по Варваре, она не отвела глаз. Он задержался на ней чуть дольше, чем на остальных, и в нём мелькнуло что-то, чего она не поняла, не любопытство и не неприязнь, а профессиональный интерес, как у врача, который заметил на снимке нечто, о чём ещё рано говорить.
В десять минут девятого он отложил вилку, промокнул губы салфеткой и произнёс негромко, не поднимая голоса:
– Друзья мои.
И зал стих. Не сразу, а волной, от стола к столу, как стихает вода, когда в неё падает камень. Замерли вилки, оборвались разговоры. Бельский подождал, пока тишина осядет, и в этом ожидании чувствовалось умение, отработанное десятилетиями.
– Прежде чем мы начнём нашу работу, – сказал он ровным, бархатным голосом, чуть растягивая гласные, – позвольте мне представить нового члена жюри. Ольга Марковна, как вы знаете, слегла, и мы глубоко сожалеем. На её место приглашена Варвара Миронова. Известная альтистка в тени.
Он улыбнулся ей. Тепло, почти нежно.
– Не в обиду, – продолжил он. – В тени, как известно, прохладнее, и гораздо лучше слышно. Мы все, в сущности, давно хотели услышать, что скажет человек, привыкший молчать. Тем более что ему, как я слышал, было что слушать. Аркадий Соколовский был очень громким музыкантом, а громкие музыканты, как правило, лучше всего слышны тем, кто сидит рядом.
В зале не стало тихо. В зале стало пусто. Это было совсем другое: звук исчез, и остался только гул в ушах, и чей-то далёкий вздох, и треск поленьев в камине у стены. Варвара почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, горячо и сразу, до корней волос, а потом так же быстро отхлынула. Она сидела, положив руки на колени, и смотрела на Бельского, а он смотрел на неё с той самой тёплой, чуть печальной улыбкой, какой улыбаются люди, сказавшие что-то очень доброе и совершенно убийственное.
Тишину нарушали мелкие звуки. Тихо звякнула ложечка о стакан где-то в дальнем конце зала. Скрипнул стул. Громов прокашлялся. Лавров рядом с ней сжал её колено под столом, коротко, ободряюще, как сжимают руку человеку, садящемуся на трудный экзамен. Резников, до этой минуты смеявшийся, перестал и поставил бокал. Инга Борисовна наклонилась к Насте и что-то прошептала, но девушка не пошевелилась, а смотрела в тарелку. И над всем этим, прямо за спиной Громова, у стены, ровно, как метроном, продолжал постукивать карандаш: раз, раз, раз. Варвара слышала его так отчётливо, будто он стучал внутри её головы.
Она подождала. Это умение пришло к ней не сразу, она училась ему пятнадцать лет за Аркадием: если тебя ударили словом, не отвечай сразу, дай удару осесть, и тогда ты услышишь, что в нём было на самом деле. В словах Бельского было много. Была вежливость, подчёркнутая до яда. Было умение, с которым он назвал её «известной» и тут же «в тени». Было упоминание Аркадия: нарочное, точное, как укол в нужное место. Но под всем этим, под красивой оболочкой, она расслышала что-то другое, неожиданное: удовольствие. Не злое, не мстительное, а чистое, почти детское удовольствие человека, который любит, когда его слушают.
– Благодарю, Эдуард Львович, – сказала она спокойно.
Голос у неё не дрогнул. Она сама удивилась.
– Вы правы: в тени лучше слышно. Особенно тех, кто говорит громко. Я надеюсь, что за эти дни мы с вами услышим много интересного.
Наступила секунда тишины, а потом Бельский засмеялся. Беззвучно, одними плечами, закинув голову, и серебряные волосы упали ему на воротник.
– Браво, – сказал он негромко. – Она нам подходит.
Он поднял бокал. И тогда зал выдохнул. Загудел, зашуршал, заговорил десятками голосов, как будто кто-то снова открыл дверь, и Громов, красный, вспотевший, торопливо наполнил бокалы и начал говорить про озеро, про лёд, про каток. Инга Борисовна рассмеялась слишком громко. Резников взял вилку и отрезал от судака огромный кусок, как будто собирался сражаться с ним, и в этом движении было что-то яростное.
Но Бельский, поставив бокал, не успокоился. Он повернул голову к Резникову и сказал мягко, почти ласково:
– Дмитрий. Я, кстати, вспоминал вчера ваш дебют. Двадцать лет прошло. Я помню, как вы стояли у пульта, такой молодой, очень красивый, и дирижировали Брамса так, как будто это не музыка, а обещание. Это было очень трогательно.
– Благодарю, – сказал Резников.
Ямочки на щеках у него исчезли. Он смотрел на Бельского прямо, весело, чуть щурясь, и только пальцы, лежавшие на скатерти, сжались так, что побелели костяшки.
– А вы, Всеволод Николаевич, – продолжил Бельский, повернувшись к Лаврову. – Я слышал, у вас новая вещь?
– Да. Симфония.
– Прекрасно. Она, надеюсь, по-прежнему ждёт исполнителя?
Лавров промолчал. Рука, державшая вилку, дрогнула, и на скатерть упал кусочек гриба. Он поднял его двумя пальцами и положил на край тарелки так аккуратно, будто от этого зависела его жизнь.
Похожие книги на "Вторая партия. Пауза на четыре такта", Копс Елена
Копс Елена читать все книги автора по порядку
Копс Елена - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.