Знахарь VI (СИ) - Шимуро Павел

А поток был. Людей больше, чем я видел в одном месте с тех пор, как проснулся в этом мире. Носильщики с тюками, караванщики, ведущие Мшистых Оленей по специальным пандусам, женщины с корзинами на головах, дети, шныряющие между ногами взрослых, и среди всего этого Стражи Путей — по двое, с копьями, неторопливо патрулирующие платформы.

Вейла ориентировалась уверенно. Свернула с основного потока на боковой мостик, провела нас через площадку, заваленную бочками и мешками, мимо кожевенной мастерской, от которой разило дубильными составами так, что глаза слезились, и вывела к вертикальной лестнице, ведущей на второй ярус.

— Лечебня Морана на втором, — сказала она. — Сначала сдаём Ирму, потом ищем таверну.

Далан и Нур подняли носилки вверх по лестнице. Я шёл следом, придерживая шину на бедре Ирмы, чтобы не съехала при наклоне. На втором ярусе воздух был чище, свет ярче, а людей вдвое меньше. Платформы здесь шире, а строения, прилепившиеся к стволам, выглядели солиднее: двухэтажные дома из мёртвой древесины с настоящими дверями и ставнями, а местами вырубленные прямо в коре дупла, расширенные и обжитые.

Лечебня Морана занимала одно из таких дупел, в третьем стволе. Вход обозначала деревянная табличка с символом чаши, из которой поднимался завиток пара.

Внутри оказалась одна большая комната с низким потолком, стены которой были живой корой, гладкой и тёплой на ощупь. Четыре лежанки стояли вдоль стен, три из них заняты. Запах ударил в нос сразу: йодистый мох, мокрая кора, старый пот, травяные отвары.

Полки вдоль стен были заставлены горшками, склянками и связками сушёных трав. Всё скромно, потёртое, со следами многолетнего использования, но при этом чисто. Инструменты на столе разложены в определённом порядке, тряпки свёрнуты, пол вымыт — порядок человека, который знает цену стерильности, пусть и не владеет этим словом.

Моран сидел у стола спиной к двери. Когда мы вошли, он не обернулся, а закончил то, что делал, и только потом повернулся.

Семьдесят с лишним. Худой, жилистый, с лицом, прорезанным глубокими морщинами, которые шли от глаз к подбородку, как русла высохших ручьёв. Руки были тонкими, с набухшими венами, и левая подрагивала — мелкий тремор, характерный для возраста, а может, для хронической усталости. Глаза, однако, были острыми. Серые, прозрачные, с той профессиональной цепкостью, которую я узнал мгновенно, потому что видел такие же глаза каждое утро в зеркале своей прошлой жизни.

Моран посмотрел на носилки, на ногу Ирмы, на шину, на повязку — взгляд двигался последовательно, сверху вниз, как у врача, который читает историю болезни.

— Кладите на свободную, — сказал он, указав на четвёртую лежанку.

Далан и Нур переложили Ирму. Она простонала, когда шинированная нога качнулась, но не проснулась — микродоза лозы, которую я дал ей утром для обезболивания, ещё действовала.

Моран подошёл, сел на табурет рядом с лежанкой и провёл ладонью над ногой в пяти сантиметрах от кожи. Я почувствовал слабый витальный импульс: он использовал свой второй Круг для диагностики. Потом он взялся за повязку и начал разматывать медленно, аккуратно, фиксируя каждый слой перед тем, как снять следующий.

Под повязкой открылась мазь. Моран наклонился ближе. Осмотрел пасту, посмотрел на шину. Проверил жгут выше перелома.

Минуту он молчал.

— Кто ставил?

— Я.

Моран поднял голову. Его серые глаза прошлись по мне сверху вниз, как минуту назад по ноге Ирмы. Я знал, что он видит: молодой, бледный, худой, одежда деревенская, первый Круг по витальному фону. Парень из глуши, который не должен уметь ставить шину так, как учат в Академии.

— Открытый перелом средней трети бедренной кости, — произнёс Моран ровно. — Косой, с фрагментацией. Ты оставил отломок на месте и не пытался вправлять. Почему?

— Нестерильные условия. Близость магистральных сосудов. Риск жировой эмболии при манипуляциях с фрагментами.

Я произнёс это прежде, чем успел подумать и только договорив, понял, что «жировая эмболия» — термин, которого в этом мире не существует, но Моран, похоже, уловил суть, а не слова.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул коротко, как кивают коллеге.

— Правильно. Я видел трёх деревенских лекарей, которые пытались вправлять в поле. Все три пациента умерли — один от кровопотери, двое от горячки на третий день.

Он снова наклонился к ране. Подцепил ногтем край мази, отделил кусочек, растёр между пальцами. Поднёс к носу и нахмурился.

— Угольная фильтрация, — сказал он. — Это я чувствую. А второй компонент… нет, не красножильник. Что-то другое. Мох, но обработанный. Состав нестандартный.

Он выпрямился, кряхтя, и повернулся ко мне.

— Ты тот алхимик из Пепельного Корня, о котором Рен написал в реестр?

Я не знал, что Рен вписал меня в реестр. Инспектор, который приехал «просто посмотреть», оставил маяк в мастерской и уехал, а перед этим аккуратно внёс мои данные в систему. Имя, деревня, специализация. Официально. Без возможности отмотать назад.

— Видимо, да.

— Видимо, — повторил Моран с тем оттенком иронии, который бывает у старых врачей, когда молодые пытаются быть скромными. — Хочешь совет, мальчик?

— Хочу.

Моран протянул руку к полке, достал чистую тряпку и начал вытирать пальцы медленно, палец за пальцем, как хирург после операции.

— Мастер Солен не любит нестандартных составов. Солен любит каталог. У него на столе лежит книга в кожаном переплёте, триста двенадцать утверждённых рецептов, и каждый из них прошёл проверку Гильдии. Если твой рецепт есть в каталоге, то ты мастер. Если нет, то ты шарлатан, пока не докажешь обратное. А доказывать ты будешь на экзамене, который Солен проводит лично. И поверь мне: он задаёт вопросы не для того, чтобы узнать ответ — он задаёт вопросы, чтобы узнать, как ты думаешь.

Моран бросил тряпку на стол.

— Ладно. Кость я вправлю. Двадцать Капель: десять за работу, десять за материалы. Штифт из кости Рогатого Бродяги, настой Сумеречной Лозы для обезболивания, повязка из белого мха. Если хочешь ассистировать, то бесплатно. Мне нужны чужие руки. — Он поднял левую ладонь и продемонстрировал тремор. — Свои уже не те, что были.

Вейла молча отсчитала двадцать Капель из поясного кошеля. Моран принял, не пересчитывая.

Подготовка заняла пятнадцать минут. Моран работал по своей системе: сначала разложил инструменты на чистой ткани, потом приготовил настой Сумеречной Лозы — тёмно-фиолетовую жидкость в маленькой склянке, которая пахла горько и сладко одновременно, как перезревшие сливы на солнцепёке.

НАБЛЮДЕНИЕ: вправление открытого перелома (метод Морана).

Техника: мануальная тракция + костный фиксатор (штифт из кости Рогатого Бродяги).

Анестезия: Настой Сумеречной Лозы (микродоза, D-ранг).

АНАЛИЗ: Моран использует собственную витальность (2-й Круг)

для стимуляции сращивания. Эффективность низкая (8–12%), но принцип аналогичен «Кровяному Камертону» Героя.

НОВЫЙ РЕЦЕПТ ДОСТУПЕН: Анестезирующий настой

(Сумеречная Лоза + стабилизатор).

Условие: образец Сумеречной Лозы.

Ирму разбудили. Моран влил ей в рот три капли настоя. Через минуту её зрачки расширились, дыхание замедлилось, мышцы расслабились.

— Держи ногу, — сказал Моран. — Обеими руками, выше колена. Тяни на себя, когда скажу. Ровно, без рывков.

Я взялся за бедро Ирмы. Мышцы под моими пальцами были вялыми от настоя, кожа горячей от воспаления. Моран взялся за стопу и голень.

— Тяни.

Я потянул. Моран выполнил тракцию, разводя фрагменты кости, и я услышал тот характерный влажный хруст, который сопровождает любую репозицию. Ирма застонала сквозь седацию, но не шелохнулась.

Моран работал быстро. Вправил отломок, совместил фрагменты, ввёл штифт через кортикальный слой кости с первой попытки, несмотря на трясущиеся пальцы. Руки тряслись до момента контакта с инструментом и переставали трястись в ту секунду, когда начинали работу. Я знал этот феномен: тремор покоя, который исчезает при целенаправленном действии. Болезнь Паркинсона в начальной стадии или просто возраст. В любом случае, Моран был профессионалом, и его руки помнили работу лучше, чем его нервная система.