Флоренций и черная жемчужина - Бориз Йана

– Позволь, зачем ты вышел наружу и ушел прочь от брички?

– Я… я страшно захотел облегчиться. Не имел мочи терпеть.

– Понятно.

От стола к углу полетел тяжкий вздох. Вот из подобных мелочей обычно и ткались судьбоносные драмы. Он уже прозревал, о чем попросит тайный посетитель, и примерял, как половчее все устроить. На всякий случай уточнил:

– Ты намереваешься нынче заночевать тут?

– Конечно, тут. У тебя. Только тетеньке не говори. – Антон приблизил напуганные глаза, совсем круглые и черные, что колодезный зев. – А завтра поутру, умоляю тебя, скачи к моим и разузнай все доподлинно. Там и будем решать.

– Погоди. А ты будешь прятаться в усадьбе? Как же мы скроем оное от тетеньки? Да и Михайла Афанасьич сует нос повсюду.

– Нет-нет. Спрячь меня на сеновале, в конюшне, где угодно. Я в твоей гардеробной посижу. Или здесь, в мастерской.

– Так ты ж опять испражниться захочешь! – Флоренций не выдержал и тихонько рассмеялся.

– Ништо! Потерплю. И не надо смеяться, умоляю тебя.

В голосе Елизарова плескалось целое море отчаяния, его требовалось пожалеть, но почему-то хотелось как следует отстегать. Флоренций пока не поверил в смертоубийство, хотя история, конечно, скандальная сверх всяких допустимостей. Но какова же Тина! Она совсем глупенькая, выходит? Ведь все простые ходы давно разыграны, теперь не прошлый век: во Франции революция, в Американских Штатах независимое государство, российским самодержцем подписан закон о вольных хлебопашцах, в гостиных не смолкают разговоры о земельной реформе, что положит конец крепостничеству и всему старому укладу. В такие времена впору задуматься совсем о другом – большом и важном, а тут… Но все-таки Елизаров сидел напротив и мял в руках грязный шарф – значит, вечная мишень для дамских стрел еще вполне могла служить поставленным целям.

От долгого шептания у обоих приятелей пересохло в горле, ваятель разлил квас по кружкам, они пригубили, помолчали.

– Как я понимаю, теперь уже все тайное станет явным? – осторожно спросил хозяин.

– Еще как!

– Давай сверим все детали твоего натюрморта: мнимая болезнь – дерзкое соблазнение – порочная страсть – нежданное дитя. Очень четкий и смелый расчет. Ты просто обязан был проиграть, но пока не изъявил желания признать собственное поражение. Тогда возможная диспозиция такова… – Флоренций решил проговорить все с начала и до конца, потому что его гость от нервического возбуждения перепрыгивал с одного эпизода на другой и грозил вовсе потеряться на тропинках своих невнятных рассуждений. – Алевтина Васильна вознамерилась тебя заарканить, и, увы, ее стараниями оное свершилось со всей определенностью. Ввиду твоей неподатливости ей открылось, что сватов ожидать не приходится, и тогда сия предприимчивая особа решила устроить грандиозное разоблачение. Когда ты вышел из коляски, она попросту удрала и о сю пору готовит артиллерийский удар. Надо его как-то упредить, и пока я не вижу иного хода, кроме сватовства.

– Не готовит и не свершилось! Ничего не свершилось! Говорю же тебе: Тина разбилась, возможно насмерть, – зашипел Антон.

– Оного мы не знаем.

– Я видел своими глазами. Ты моим глазам не веришь?

– Прости, но я привык доверяться только своим.

– Эх, зря ты! Мы попросту теряем время. Разбилась – говорю тебе со всей определенностью. Кони понесли как очумелые, небось волки там рядышком или иной зверь. Так понесли, что никому не выжить.

– Понесли… Волки… А что ж те волки тебя не потревожили? Ты-то один да слабосильный, а лошади с бричкой – оная задачка посерьезнее.

– Меня не тронули… Да, меня не тронули, потому что не волки, а медведи. Медведь летом не нападает, да еще и ягоды в лесу с избытком.

– А волк, по-твоему, нападает?

– Ты разве забыл про наших белых волков? – Антон понизил голос. В темноте его глаза блестели пьяно и сердито. – То же не волки, а оборотни.

– Хорошо, пусть по-твоему. Но оборотни тоже тебя не тронули, а коней вспугнули. Отчего так?

– Они могли и не пугать, и медведь мог не пугать. Кони сами почуяли и понесли.

Флоренций задумался. Он не относил себя к знатокам звериных повадок, но что-то явно не сходилось. Когда в округу забредали волки или медведи, про них сразу начинали говорить в нескольких деревнях, остерегали девок, чтобы не частили по грибы, пугали недолетков, не пуская в ночное. На то имелись охотники и прочие сведущие, кто мог опознать отметки волчьих клыков на найденной в кустах заячьей тушке или следы на сырой земле. Мужики привыкли соседствовать со зверьем, посему их зоркому глазу стоило доверять. Откуда же взяться хищности, если о том не пробегало и слушка?

– Ну пусть волки или медведи. Однако отчего же Алевтина Васильна не осталась внутри, коли лошади понесли?

– Она небось вывалилась.

– Как… как оное возможно? Для того бричка должна перевернуться или разбиться. Из колесного экипажа на ходу седоки не вываливаются.

– А она вывалилась! Наверное, хотела меня позвать, крикнуть, привстала, высунулась да не удержалась.

– Вот так натюрморт! Оно просто какое-то непостижимое трюкачество. Ранее подобного не встречал, особливо у барышень с их нарядами.

– Да мне и самому не до конца понятно… Особенно когда ты говоришь, твоими словами… в общем, как так могло получиться.

– Не только про оное идет речь. Ты сказал, что тряпье волоклось за бричкой. А если Алевтина Васильна выпала наружу, ей положено лежать смирненько. Зачем бы ей волочтись за понесшими конями?

– Правда… – согласился Антон. – Кто выпал, тот смирненько лежит… Но как бы то ни было, а я видел, что тряпье тянулось по дороге, именно тянулось, трепыхалось по кочкам. Я не бражничал и не сошел с ума, ты должен мне верить.

– Может, то и вправду волоклось некое тряпье, ветошь? А барышня сидела в экипаже или того лучше – правила им?

– Нет! Тряпья там не было, только аркан висел на дверце. Кроме того, тряпье по причине легкости не волочится, а летит. Тут же именно что волочилось, и глаза меня не обманули.

– Порой бывает, что глаза обманывают против воли, – задумчиво прошелестел Флоренций.

Огарок свечи угасал, краснота от него стелилась над столом, не доставая до собеседников, в темноте плохо различались сущие очертания, зато хорошо воображалось придуманное. Перед внутренним взором ваятеля встала дорога. Тот сплошь поросший молодняком кусочек он прекрасно помнил и редко туда заходил, потому что там не произрастало добротного дерева. Монастырка тоже не жаловала того места, огибала широкой дугой в отдалении. По этой дуге и мчалась бричка, больше негде. Мог ли Антон, стоя в пролеске, разглядеть, что волочится позади экипажа? Выходило, что мог.

– Это все чепуха, Флорка! – Елизаров со стуком поставил пустую кружку и, испугавшись шума, тут же поднял, замер с нею на весу, заозирался. – Какая разница, как случилось, если уже случилось?

– Большая разница. Или тебе посвататься и все покрыть подвенечным убором, или готовиться к тяжелой битве.

– К битве. И вот еще, постой… Я про самое главное запамятовал… На передке брички будто кто-то был, хлестал коней. Я вроде узрел его, хоть и со спины, хоть и мельком: и кнут в руке, и мужескую кряжистость. Это здоровяк. Он захотел угнать экипаж, а она, бедняжка, выпрыгнула, да неудачно. Или он ее поймал, не отпускал.

– Совсем уж гимнастика… Поймал, не отпускал, а сам в то время хлестал коней. Семь рук у него, что ли?

– Верно… Это значит, что злыдней было двое.

– Или трое… Или четверо… Знаешь пословицу?

– Какую?

– Про страх, у коего глаза велики?

– Опять ты мне не веришь! – вспылил Антон.

Огарок последний раз плюнул искрой и потух. Флоренций потянулся к новой свечке, пощелкал кремнем, запалил. Антон не возражал. Ровный свет тронул сведенные брови на его красивом лице, скорбно сложенные губы, нервно подрагивающие пальцы.

– Я не могу верить в то, что плохо себе представляю. Давай сейчас ляжем спать, а поутру я поеду в Заусольское и все разведаю наверняка. В самое дурное же позволь пока не поверить. Красть твоих лошадей смысла мало, даже вовсе оного нет. Их ведь не продать. Оно может означать следующее: либо не было кряжистого мужика на передке, либо не было тела позади. Думаю, Алевтина Васильна сейчас попивает чаек.