Восьмерки - Миллер Джоанна

Колледж Сент-Хью, 14 октября 1920 года

Дорогая Хильда!

Твои письма – большое утешение, спасибо тебе. Здесь меня окружает столько новых и ярких лиц, что голос, памятный еще по школе, очень радует. Мне очень хотелось бы узнать побольше о жизни студенток в Гиртоне и о том, нравится ли тебе Кембридж.

В Оксфорде сегодня впервые вручили дипломы женщинам! Сразу после завтрака весь колледж en masse [22] отправился в Шелдонский театр. Нас сопровождала мисс Кокс, матрона на пенсии, разделяющая наше увлечение детективами. По дороге в город она порекомендовала нам нового автора – Агату Кристи, чей первый роман, «Таинственное происшествие в Стайлз», был опубликован в «Таймс». Знаком ли он тебе? Очевидно, миссис Кристи поставила перед собой задачу написать роман, в котором невозможно вычислить преступника, и ей это превосходнейшим образом удалось. Цитирую мисс Кокс: «Вся история безумно запутанная, и раскрывает ее один коротышка из Бельгии». Затем мисс Кокс рассказала, что однажды она сопровождала девушек из Оксфорда до самого Дублина, где те получали ученые степени в Тринити-колледже! Их прозвали «леди с парохода», потому что рано утром они отправились в Дублин, после обеда взяли в прокате мантии, на следующее утро пришли на церемонию, а вечером уже отплыли домой. Разумеется, мы подняли ужасный шум вокруг мисс Кокс после этого известия. Отто назвала ее героиней, и она даже раскраснелась от удовольствия. Тогда я совершила ошибку – высказала вслух недоумение: зачем столько женщин учились в Оксфорде, зная, что диплома все равно не получат? Беатрис тут же затараторила, что Оксфорд – центр образования в Империи, и «если мы хотим равенства в представительстве, то должны показать, что способны конкурировать на самом высоком уровне». К счастью, Отто, как обычно, спасла положение, переведя разговор на Патрицию Клаф (не в меру говорливую лингвистку с первого курса) и на то, как она ей, Отто, несимпатична.

Когда мы пришли на Брод-стрит, она уже была битком набита женщинами от восемнадцати до восьмидесяти лет. Видела бы ты это, Хильда! Так забавно было в кои-то веки видеть мужчин в меньшинстве и смотреть, как добровольные помощники из четырех колледжей и Ассоциации домашнего обучения сдерживают толпу. Мои мысли перескочили на маму: как жаль, что она никогда не поймет, какое значение имеют подобные вещи. Как бы она ни сводила меня с ума своей ограниченностью, я все-таки чувствую потребность в ее одобрении.

Когда мы присоединились к толпе, собравшейся на вымощенной камнем площадке, в зале уже царила атмосфера карнавала. Хор женских голосов был таким громким, что заглушал даже колокола колледжа, а добровольцы раздавали красные гвоздики. Они пахли мокрыми монетами, но мы все-таки прикололи их к лацканам. Отто потянула нас к Шелдонскому театру, шипя, что мы должны спасти ее от Патриции и «ее мохнатой губы». Пока мы стояли, созерцая тринадцать огромных каменных голов, венчающих столбы ограды, мисс Кокс объяснила, что каждый из этих известняковых «императоров» когда-то обладал своими неповторимыми чертами лица и бородой, а теперь же дожди и ветра превратили их в упырей с приплюснутыми носами и провалившимися глазницами. Я же могла думать только об одном: об ожогах, оставленных горчичным газом [23]. О людях, у которых кожа блестит и натягивается так, что даже моргнуть нельзя.

«Все мы такими будем через пятьдесят лет, – сказала Отто, ткнув меня локтем. – Но у Патриции будут самые красивые усы».

Я не удержалась от смеха. Отто все-таки бесподобна.

Мужчины вышли первыми, и позже мы узнали: они получили свои дипломы раньше женщин, – и это нас несколько разочаровало. Когда наконец и женщины вышли поприветствовать публику, мы увидели маму Беатрис и нашу директрису, мисс Журден. Выпускницы с серьезным видом позировали для фото и выглядели достойно даже в этих квадратных шапочках. Странно думать, что теперь, спустя столько лет борьбы за дипломы, женщинам достаточно просто прийти и заплатить семь фунтов и десять шиллингов за эту привилегию!

Как выразилась мисс Журден, это был «женский день, день, который женщины будут помнить». Сегодня днем у нас будут прием и чаепитие, куда я и отправляюсь через минуту.

Пробы в хоккейную команду прошли хорошо. Игры начнутся на следующей неделе. Меня огорчает, что из-за нехватки практики я отстала в математике и буду вынуждена пересдавать тест в следующем триместре. А у меня и без того много работы: латынь, логика, богословие, англосаксонский язык – все это довольно пугающе.

Однако постоянная занятость помогает держать в узде мрачные мысли.

Напиши, как поживают твои братья. Дэвид уже встал с инвалидного кресла? Я часто думаю о них обоих.

С любовью, Дора

Позже в тот же день женщины из Сент-Хью собираются на скромный прием в колледже. В обеденном зале пахнет как в чайнике, окна запотели. Мод, явно чувствующая себя неловко в накрахмаленном фартуке и головной повязке, подает бутерброды с рыбной пастой и пирожки с джемом. Звенят чашки, гул разговоров то нарастает, то затихает, словно прибой на галечном пляже.

Теперь, когда всем стало известно, кто ее мать, остальные студентки окружили Беатрис лестным вниманием; на первом собрании клуба «Война и мир» (членский взнос – два шиллинга и шесть пенсов) Джозефина Боствик даже настояла на том, чтобы последний инжирный рулет достался именно Беатрис. Несмотря на это, присутствие матери в колледже вызывает у Беатрис неприятный холодок в животе – совсем как в те времена, когда Эдит Спаркс возвращалась домой после предвыборной кампании или заключения в Холлоуэе. Беатрис тогда пряталась от маминых внезапных перепадов настроения у себя в комнате, перечитывала «Приключения Тома Сойера» и представляла себя героиней, переживающей вместе с Гекльберри Финном все эти захватывающие перипетии.

Мама наверняка постарается изобразить безразличие, однако Беатрис понимает, как много значит для нее этот день. Но знает она и то, что за пределами Сент-Хью жизнь идет своим чередом. Матери рожают, горничные убирают, вдовы плачут, жены ходят за покупками, официантки обслуживают клиентов, а дочерям велят сидеть тихо. Большинство ее ровесниц не осознают значения этого дня. Он – лишь еще одна крошечная песчинка в ведре прогресса. Вот уже и донышко почти покрыто.

Когда мать Беатрис выходит вперед, в толпе воцаряется тишина. Эдит Спаркс начинает свою речь, только убедившись, что к ней приковано внимание всего зала. Она отлично умеет управлять аудиторией.

– Я часто спрашиваю себя, – говорит она, – если бы женщин всегда учили рисовать, лепить, издавать книги, составлять отчеты, писать, считать, переводить, экспериментировать – в каком мире мы жили бы сейчас? И сможем ли мы когда-нибудь узнать о вкладе женщин в великие научные и культурные достижения прошлого? Что нам известно о женщинах, которые выслушивали, редактировали, советовали, вдохновляли, записывали, помогали знаменитым мужчинам? О женщинах, которые были вычеркнуты из истории, вклад которых не признан и не оценен по достоинству? Я хочу сказать, что страна становится по-настоящему демократической только тогда, когда всем ее гражданам предоставляются равные возможности на самом высоком уровне.

Зал взрывается аплодисментами. Дора подталкивает Беатрис локтем, а Марианна ловит ее взгляд и сочувственно улыбается. Эдит, безусловно, фигура мощная, ей ничего не стоит воодушевить полный зал женщин. К участницам чаепития она обращается с такой же страстью, с какой взывала бы к работницам на Гайд-парк-корнер.

– Впервые у нас в парламенте есть женщина, к тому же разведенная. Женщины уже дважды получали Нобелевскую премию. И все же до сих пор находятся мужчины – уважаемые врачи, – которые утверждают, что женщины слишком эмоциональны, неспособны к рациональному мышлению, что их внутренние органы могут самовоспламениться, если женщины посмеют слишком глубоко задуматься над решением уравнения.