Двадцать два несчастья 9 (СИ) - Сугралинов Данияр

— Аслан, вступаешь вторым, — бросил он скуластому, и тот кивнул.

Аслан скинул куртку, оставшись в обтягивающей черной футболке, и размял шею, как перед боем. Двое других встали по бокам, сцепив руки за спиной.

Гоча взял микрофон и, прежде чем выбрать песню, повернулся к залу.

— Значит так, уважаемые! — объявил он хорошо поставленным голосом с явной привычкой к вниманию. — У нас тут небольшой спор с соседним столиком. Мы поем, потом они. А вы в конце решаете, кто лучше. Идет?

Зал загудел одобрительно, кто-то крикнул «Давай!», а девушка в блестящем платье захлопала.

— Вот и договорились, — кивнул Гоча.

Он пролистал каталог, ткнул пальцем. На экране побежала строка, и он запел:

— Белый снег сияет светом, черные глаза… Осень обернется летом, черные глаза…

Пел он густым, низким баритоном, от которого, казалось, завибрировали стаканы на столах. Пел не в зал, а куда-то внутрь себя, полуприкрыв глаза, и голос шел из такой глубины, что стало ясно: мужик не в караоке научился петь, а за каким-нибудь семейным столом, где старшие пели так же — густо, серьезно, с надрывом — и тебе оставалось только подхватить или молчать.

На припеве вступил Аслан — неожиданно чисто, высоко:

— Черные глаза, вспоминаю — умираю! Черные глаза, я только о тебе мечтаю!

И два голоса легли друг на друга так ладно, будто они не в караоке-баре на Маросейке, а где-нибудь в горах, где эхо само достраивает третий голос. Двое оставшихся подпевали негромко, не перетягивая, только добавляя объем, и видно было, что они делали это не раз — на свадьбах, на днях рождения, за длинными столами с вином и тостами. Так поют люди, у которых это сидит в крови.

Кира рядом со мной замерла с бокалом на полпути ко рту. Даша перестала улыбаться и слушала, чуть приоткрыв губы. Даже Леха, который после ухода кавказцев начал бурно возмущаться, заткнулся.

Когда наши противники закончили, зал хлопал по-настоящему, и я вместе со всеми, потому что хорошее пение — это хорошее пение, неважно, в чьем исполнении.

Гоча вернул микрофон на стойку, спустился со сцены и, проходя мимо нашего стола, коротко глянул на меня:

— Ваша очередь, Сергей.

Кивнув ему, я посмотрел на своих.

— Ну и что поем? — Леха подался вперед и уставился на нас. — Надо что-то мощное, чтобы всех уделать.

— Мощное? — задумался Елисей. — Давайте «Я свободен!» Кипелова?

— Не, на фиг, лучше «Коня»! «Любэ»! — выпалил Леха. — Все знают, все подпоют! Или «Траву у дома» «Землян». Ее вообще невозможно не подпевать.

— Годится, — кивнул я.

— Не, ну «Трава у дома» — это гимн, конечно, но не то, — замотал головой Сашка. — Нам драйв нужен, а не космос. Давайте Цоя — «Звезду по имени Солнце»? Классика.

— Цоя? — хмыкнул Леха. — Саня его только что уже спел. Скажут, других песен не знаем.

Они заспорили, и я слушал, прикидывая. «Конь» — хороша, но лирическая, проиграет напору кавказцев. Цой — беспроигрышно, но Леха прав, я только что пел Высоцкого, и снова идти в ту же сторону — значит повториться. А вот…

— Давайте «Прогулки по воде», — предложил я.

Леха уставился на меня со скептическим выражением на лице.

— «Наутилус»? Это вообще другое. Как мы ими зал поднимем после… — и изобразил нараспев: — Черные-е глаза-а?

— А мы и не будем поднимать, — усмехнулся я. — Мы его уроним.

Сашка подумал секунду, кивнул и встал.

— А давай. Песня — бомба, если не запороть. На другом сыграем.

Мы вышли на сцену вчетвером. Леха встал справа, Елисей — слева, а мы с Сашкой посередине. Парни взяли микрофоны, а я нашел песню Вячеслава Бутусова и кивнул оператору.

Зазвучала музыка, и я тихо запел:

— С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель гулял по воде… И Андрей доставал из воды пескарей, а Спаситель — погибших людей…

Зал притих. Те, кто болтал за столиками, замолчали, кто тянулся к бокалу — остановился на полпути. Сашка вступил на втором куплете, чуть ниже, и два голоса вместе дали то, чего не было бы поодиночке, — объем и какую-то неожиданную серьезность, от которой стало ясно, что мы поем не ради победы в споре.

— И Андрей закричал — я покину причал, если ты мне откроешь секрет… И Спаситель ответил — спокойно, Андрей, никакого секрета здесь нет…

А в голове крутилось: «…спокойно, Сергей, никакого секрета здесь нет…»

Но тут Леха с Елисеем подхватили на припеве, и Вика за столиком первая начала подпевать одними губами, а за ней потянулись другие, потому что «Прогулки по воде» — из тех песен, которые все знают наизусть, даже если не помнят, когда выучили.

И я тоже, забыв обо всем, самозабвенно пел и думал, что для зала это просто хит из колонок, а для меня каждое слово ложилось на душу по-своему. Я ведь тоже когда-то тонул — в прежней жизни, — и утонул-таки, а потом Спаситель вытащил меня и поставил на воду. И вот иду, и пока держит.

— Видишь там, на горе-е-е, возвышается крест! Под ним десяток солдат — повиси-ка на нем. А когда надое-е-ест, возвращайся назад. Гулять по воде-е-е, гулять по воде-е со мной! — надрывая связки и перекрикивая всех нас, проорал Леха.

Когда мы закончили, аплодисменты грянули сразу, с присвистом и улюлюканьем. Кира улыбалась и показывала мне сразу два больших пальца.

Гоча встал из-за своего стола, вышел на сцену, попросил у меня микрофон и поднял руку.

— Ну что, уважаемые? Все слышали, все помнят? Кто за нас? Напомню, мы пели «Черные глаза» многоуважаемого Айдамира Мугу.

Часть зала захлопала, кто-то свистнул.

— А кто за этих? — Гоча кивнул в нашу сторону.

Хлопали громче. Или мне показалось? Нет, не показалось — девушка в блестящем платье у сцены даже привстала, а мужик в джинсовке, тот самый, что показывал мне большой палец после Высоцкого, заорал:

— За апостола Андрея! Однозначно! За Спасителя!

Гоча постоял секунду, оглядел зал, потом посмотрел на меня. Я ждал. Он усмехнулся, пожал плечами и сказал в микрофон:

— Ну, народ сказал — народ знает. Сергей, вы победили.

Гоча пожал мне руку, кивнул и увел своих обратно к столику. Через минуту официантка принесла нам бутылку коньяка.

— Это от соседнего стола, — сказала она.

Я поднял бутылку и кивнул Гоче через зал. Тот поднял свой бокал в ответ, и на этом перемирие было заключено.

— Ну что, за победу! — Леха схватил бутылку и принялся разливать. — Серега, ты гений, я официально заявляю!

— Да брось, — попросил я. — Просто подумал, а что мы теряем?

— Какое еще «брось»? — возмутился тот. — Мы их уделали! Четыре на четыре спели, это был честный баттл, и мы их вынесли! — Он стукнул кулаком по столу, стаканы подпрыгнули, и Вика, хохоча, едва успела подхватить свой. — Знай наших!

Я заметил, как Аслан за дальним столиком повернул голову в нашу сторону. Гоча что-то негромко сказал ему, но тот не ответил, только сжал зубы и отвернулся.

Минут десять все было хорошо. Коньяк оказался приличный армянский — я пригубил, но с питьем притормозил, потому что чувствовал, что вторую бессонную ночь не выдержу, а мне еще доклад для Борьки писать.

Кира рассказывала, что работает фотографом и снимает репортажи для модного журнала, но не журнала мод, как она посчитала важным уточнить. Даша расспрашивала Сашку про его жизнь в Чехии, а Леха с Викой уже планировали завтра встретиться тет-а-тет.

Девушкам, кстати, было под тридцать, только Вика была постарше — тридцать пять. И благодаря Системе я видел, что мы им на самом деле интересны.

В общем, все было хорошо, но Леха не умел праздновать тихо. Каждые две минуты он возвращался к победе, бросал торжествующие взгляды на кавказцев, и голос его, усиленный пивом, водкой и коньяком, разносился по всему залу, перебивая даже музыку.

— Не, ну вы видели их лица, когда зал за нас захлопал? — хохотал он, обращаясь к Вике. — А этот, как его там, Аслан, вообще скис! Стоял как…

— Леха, — тихо сказал я. — Хорош.

— Да я же ничего такого! — искренне удивился он. — Просто констатирую факт!