Хозяин серебряного леса (СИ) - Лакомка Ната

Я видела, как пальцы колдуна вцепились в край столешницы. Словно хотели его сломать. Только как сломаешь серебро? Да ещё когда оно такой толстой плитой. Но чего он стонет-то?..

Колдун как-то странно сгорбился, потом выпрямился, запрокинув голову, потом снова сгорбился, и тут я поняла, что с ним было не так.

Я видела такое в трактире, и ошибаться не могла. То, как колдун вздохнул, как подвинул бёдрами – всё это говорило о неутолённом мужском желании.

Вот оно. То, чего я боялась.

Сейчас потащится в мою комнату…

Успею ли я убежать? А может…

Я повела глазами по сторонам, потом осторожно наклонилась и подняла серебряное полено. Надо ударить колдуна по голове. А потом – прочь отсюда.

Главное, чтобы он меня не услышал, пока буду подходить. Я сделала острожный шаг, потом ещё шаг.

Колдун ничего не подозревал. Всё так же стоял, оперевшись о стол, и тяжело и рвано дышал. Я придвинулась к нему ещё, и тут он выпрямился и взялся за большую серебряную пряжку на поясе.

Что-то тихо щёлкнуло, и пряжка с хитрым замочком открылась. Колдун потянул её, распуская ремень, а потом потряс ногой, позволяя штанам свалиться до щиколоток, и переступил через них. Теперь он стоял в одной рубашке, повернувшись ко мне боком.

Стали видны ноги – ровные, мощные, как колонны, с выпуклыми мышцами на икрах и ляжках. До этого мешковатые штаны скрывали их, а теперь мне совсем некстати подумалось, что у колдунов не должно быть таких ног. Такие ноги – они должны быть лишь у воинов. А колдуны – они ведь за столом сидят, книги читают. Их сила не в теле, а в уме…

Пока я думала эти глупости, колдун опять опустил голову, ухватил зубами рубашку на груди, подтянул её немного вверх и… и взял себя рукой за то самое место пониже живота, которое мужчины любят совать в каждую понравившуюся женщину.

Едва не уронив полено, я застыла, словно всё-таки обратилась в серебряную статую.

Двигая правой рукой, колдун начал ласкать сам себя, опираясь на стол левой ладонью.

Сначала он двигал рукой медленно, потом движения его убыстрились, и дыхание сбилось, стало тоже быстрым, коротким, прерывистым.

И я тоже вздохнула коротко, резко, потому что внезапно не хватило воздуха.

Серебряное полено было забыто, и теперь я прижимала его к груди, не в силах оторвать взгляд от того, что происходило передо мной, в залитой лунным светом комнате.

Потому что я никогда не видела такого – чтобы мужчина удовлетворял себя сам, когда рядом находится женщина. Такое бывало, только если у нашего постояльца не хватало денег на ночные утехи. И то, что они тогда вытворяли – это было мерзко.

Церковь порицала рукоблудие, хотя по моему мнению, лучше бы мужчины пихали свои отростки в кулак, чем в несчастных женщин.

Там, в трактире, это выглядело тошнотворно и мерзко. Но здесь…

Сейчас мне противно не было. И я не понимала – почему. Хотела понять – и не понимала, потому что мысли метались в голове, как плотва утреннего улова в ведре. Пытаешься поймать этих рыбёшек – и никак не получается. Они выскальзывают из ладони, мечутся, плещут серебристыми хвостами… Так и мои мысли – как я ни старалась ухватить их за хвостик, всё никак не получалось. Я могла только смотреть на мужчину, стоявшего рядом со мной, чувствовать запах его тела – запах лесного мха, металла и дождя. Раньше я и не подозревала, что мужчины могут так пахнуть. Обычно они пахни потом, рыбой или пивом.

Судорожные короткие движения всё убыстрялись, а я была, как заворожённая. Напряжённое лицо колдуна… мелькающая крепкая и смуглая рука… мускулистые ноги – тоже напряжённые каждой жилкой… Сила, мощь, страсть… Неужели, именно это имели в виду «дочки» Торстена, когда томно закрывали глаза, рассказывая об особо приглянувшемся посетителе верхних комнат? Нет, не может быть. Мужчины, подобные этому, к нам в трактир не захаживали.

- А-а… А-а!.. – простонал колдун почти в полный голос, но сразу же стиснул зубы до скрипа и застонал глухо, не разжимая губ.

Он дёрнулся всем телом, запрокинул голову и выдохнул так, словно душа отлетала в иные миры. На каменные плиты пола пролилось семя, а колдун снова глухо простонал – на этот раз не удовлетворённо, а мучительно, словно то, что он сделал, не принесло ему облегчения, а только боль.

Более того… Я увидела, как он зажмурился, помотал головой, а потом стукнул кулаком по столу. Несильно, без замаха, но с такой яростью, с таким отчаянием…

Всё-таки я выронила полено.

Серебряная болванка упала мне прямо на ногу, и я чудом не вскрикнула и смогла не зашипеть от боли. Меня спасло, что сапоги на мне были из жёсткой кожи, на три пальца больше моей ноги. Сапог смягчил удар от падения, но полено, всё-таки, стукнуло по камням.

Колдун резко повернул голову, прислушался, стараясь удержать дыхание. Я замерла, не смея даже моргать.

Прошло мгновение, другое, и колдун встряхнул головой и опять глубоко вздохнул, приходя в себя.

Наверное, решил, что почудилось.

Хоть бы так решил.

И вдруг я поняла, что боюсь не того, что колдун поймает меня в своей комнате. Вернее, этого, но совсем по другой причине. Не потому что мне помешают бежать. А потому что… потому что мне будет стыдно.

Тем временем колдун отдышался, ногой нащупал штаны на полу и долго возил ими по полу, пытаясь затереть следы своей страсти. Потом он тяжело шагнул, опираясь ладонью на столешницу, добрался до кресла и уселся в него, откинув голову и положив руки на серебряные подлокотники. Широкая грудь, видневшаяся в распахнувшейся рубашке, мерно поднималась и опускалась.

Я продолжала стоять, не смея шелохнуться. И думала о том, что рубашка на колдуне потрёпанная и кое-где рваная. Такие не носят даже нищеброды в нашем городе. И штаны не лучше. Одежда пастухов по сравнению с этими обносками - королевский наряд. А про сапоги и говорить нечего. Даже мои лучше.

Луна чуть передвинулась, и тень от решётки на полу сдвинулась тоже и стала косой. Только тогда я осмелилась сделать шаг, и ещё один… Но не к выходу, а к каминной полке.

Опять встала на серебряную книгу, положила ключ на полку. Потом положила книгу на стол, откуда взяла. И на цыпочках вышла из комнаты колдуна, вернувшись в свою комнату.

Долго стояла у порога, прислонившись к косяку, вспоминая увиденное. И губы дрожали, и сердце странно дрожало, и мысли всё равно были рыбками.

Почему он так поступил? Почему не тронул меня? Мужчины не любят терпеть, это я уже уяснила. А этот… Может, это тот самый? Добрый? За которого Афла советовала хвататься обеими руками, иначе второй раз может не повезти?

Наконец, я оторвалась от косяка, подняла с пола подушку и одеяло, улеглась на постель, укрылась, и почти сразу уснула, успев подумать, что не закрылась изнутри, и что подушка пахнет лесным мхом, металлом и дождём.

Проснулась я поздно утром, когда солнце вовсю светило в окно. Я потянулась, задела полог над кроватью, и сразу же на меня опустилось облако пыли.

Трижды чихнув, я выбралась из постели, поправила порванную рубашку, пару раз шмыгнула носом и решительно вышла из комнаты.

В доме колдуна было тихо.

Подумав, я осторожно заглянула в хозяйскую спальню.

Постель была пуста, кресло тоже, штанов на полу не было. Сапог, впрочем, тоже.

Зайдя в комнату, я открыла сундук у стены, переворошила простыни и нашла чистую мужскую рубашку.

Она была не из простого полотна, а шёлковая. У Мюслы была шелковая рубашка. Её подарил Мюсле какой-то проезжий торговец, которому она очень уж годила. Мюсла хвасталась подарком и надевала рубашку лишь по большим праздникам. Но та рубашка не шла ни в какое сравнение с этой. Эту кожа почти не чувствовала – ткань протекала, как вода. Правда, сразу зацепилась за мои шершавые от работы пальцы.

Я переоделась тут же – сбросила разрезанную старую рубашку, натянула новую и заправила её под юбку, а потом подошла к зеркалу.

Серебряная поверхность отразила мою перепачканную физиономию и мою шёлковую обновку – слишком большую, конечно же, рукава свисали почти до колен. Подвернув рукава, я покрутилась перед зеркалом ещё – больше из любопытства, потому что в трактире у Торстена зеркало было только у хозяйки Бергит, и его она выдавала «дочкам» по субботам. Афла один раз разрешила мне тоже посмотреться.