Собор Парижской Богоматери. Париж (сборник) - Гюго Виктор

Было что-то ужасное в молчании этих двоих людей. Между тем как архидьякон мучился в нескольких шагах от Квазимодо, звонарь плакал, глядя на Гревскую площадь.

Архидьякон, видя, что все его усилия только колеблют его ненадежную опору, решил больше не шевелиться. Он обхватил водосток, едва переводя дух, не шевелясь, без всякого другого движения, кроме судорожного сокращения мускулов живота, которое испытываешь во сне, когда кажется, что падаешь. Его неподвижные глаза были болезненно расширены, как бы от удивления. Однако почва мало-помалу начинала уходить из-под него; его пальцы скользили по трубе. Он все более и более чувствовал увеличивавшуюся слабость рук и тяжесть своего тела. Свинцовая труба, поддерживавшая его, с каждой минутой все больше сгибалась, наклоняясь к бездне.

Он видел под собой ужасное зрелище: кровлю церкви Сен-Жан-ле-Рон, которая казалась ему маленькой, как пополам согнутая карта. Он смотрел поочередно на все бесстрастные изваяния, украшавшие башни и висевшие, как он, над бездной, но не испытывавшие ни ужаса за себя, ни жалости к нему. Все вокруг него было из камня: перед его глазами – чудовища с раскрытыми пастями, внизу, в глубине, – мостовая, над головой – плачущий Квазимодо.

На площадке перед собором собралось несколько любопытных, преспокойно рассуждавших, какой безумец нашел себе такую странную забаву. Священник слышал, как они говорили, – звук их голосов ясно долетал до него: «Да он себе сломает шею!»

Квазимодо плакал.

Наконец архидьякон, полный бешенства и ужаса, понял, что все бесполезно. Однако он собрал остаток своих сил для последнего усилия. Он привстал на желобе, оттолкнулся от стены коленями, зацепился руками за щель в камнях и успел вскарабкаться приблизительно на один фут. Но от этого резкого движения свинцовая труба вдруг согнулась крючком. В ту же минуту сутана разорвалась сверху донизу. Тогда, чувствуя, что у него нет уже опоры снизу, что его поддерживают только немеющие руки, несчастный закрыл глаза и выпустил из рук желоб. Он упал.

Квазимодо смотрел, как он падает.

Квазимодо сидит на крыше собора. Художник – Люк-Оливье Мерсон. 1920-е гг.

«Любовь – как дерево; она вырастает сама собой, пускает глубоко корни во все наше существо и нередко продолжает зеленеть и цвести даже на развалинах нашего сердца»

(Виктор Гюго)

Падение с такой высоты редко бывает совершенно отвесным. Полетев в пространство, архидьякон сначала падал головой вниз с распростертыми руками, затем несколько раз перевернулся в воздухе. Ветер отнес его на крышу одного из домов, о которую несчастный ударился. Однако он был еще жив, когда упал на эту крышу. Звонарь видел, как он еще пытался удержаться за конек ногтями. Но плоскость была слишком поката, и у него не хватило сил. Он быстро покатился с крыши, как оторвавшаяся черепица, и грохнулся о мостовую. Тут он уже не шевелился.

Тогда Квазимодо поднял свой взор на цыганку, тело которой качалось на виселице и подергивалось под белой одеждой в последних судорогах. Затем он взглянул вниз на архидьякона, лежавшего у основания башни и уже потерявшего всякий человеческий образ, и проговорил с рыданием, вырвавшимся из глубины души:

– Вот все, что я любил!

III. Женитьба Феба

Под вечер этого же дня, когда епископские приставы подняли на площади изувеченный труп архидьякона, Квазимодо исчез из собора Богоматери.

Об этом происшествии ходили разные слухи. Никто не сомневался, что наступил тот день, когда, в силу их договора, дьявол, то есть Квазимодо, должен был унести Клода Фролло, то есть колдуна. Предполагали, что он разбил тело, чтобы унести душу, подобно тому как обезьяны разбивают скорлупу, чтобы съесть орех.

Поэтому архидьякона не похоронили в освященной земле.

Людовик XI умер годом позже, в августе 1483 года.

Что касается Пьера Гренгуара, то ему удалось спасти козочку и он добился успеха как драматург. По-видимому, попытав свои силы в астрологии, философии, архитектуре и герметике, – словом, во всех безумствах, – он вернулся к трагедии, самой безумной из них всех. Он называл это «трагическим концом». Вот что мы читаем о его драматических успехах в 1483 году в отчетах городского управления: «Уплачено Жеану Маршену и Пьеру Гренгуару, плотнику и сочинителю, сочинившим и поставившим мистерию, представленную в парижском Шатлэ по случаю въезда господина легата, на вознаграждение действующих лиц, на снабжение их костюмами, как того требовала мистерия, а также за сооружение необходимых подмостков, за все – сто ливров».

Феб Шатопер тоже «кончил трагически» – он женился.

IV. Женитьба Квазимодо

Мы только что говорили, что Квазимодо исчез из собора Богоматери в день смерти цыганки и архидьякона. Его действительно больше не видали; никто не знал, что с ним сталось.

В ночь после казни Эсмеральды палачи сняли ее тело с виселицы и, по обычаю, отнесли его в монфоконский склеп.

Монфокон, по словам Соваля, «был самой древней и самой великолепной виселицей во всем королевстве». Между предместьями Тампль и Сен-Мартен, саженях в ста шестидесяти от стен Парижа, на расстоянии нескольких выстрелов из арбалета, на вершине пологого холма, поднимавшегося незаметно, но достаточно высокого, чтобы быть видимым на несколько лье в окружности, возвышалось здание странной формы, несколько похожее на кельтский кромлех, где также приносились человеческие жертвы.

Представьте себе на вершине известковой насыпи большой параллелепипед, сложенный из камней высотой в пятнадцать, шириной в тридцать, длиной в сорок футов, с дверью, наружным карнизом и площадкой наверху. На площадке возвышаются шестнадцать огромных столбов из неотесанного камня, высотой в тридцать футов, огибающих колоннадой три стороны массивного сооружения, служащего основанием и связанного наверху крепкими балками, с которых на известных промежутках спускаются цепи. На этих цепях висят скелеты. В окрестности, на равнине, – каменный крест и две второстепенные виселицы, кажущиеся двумя разветвлениями центральной виселицы. Над всем этим вечно кружатся стаи воронов. Вот каков Монфокон!

В конце пятнадцатого века огромная виселица, выстроенная в 1328 году, уже пришла в ветхость. Балки подгнили, цепи заржавели, столбы покрылись зеленой плесенью. Фундамент из тесаного камня весь расселся, и площадка, на которую уже не ступала человеческая нога, поросла травой.

Этот памятник вырисовывался страшным силуэтом на горизонте, особенно ночью, когда луна слабо освещала эти белые черепа или северный ветер задевал цепи и скелеты и раскачивал их в ночном полумраке. Этой одной виселицы было достаточно, чтобы придать всей окрестности зловещий вид.

Каменное здание, служившее основанием отвратительному сооружению, было пусто внутри. Там был устроен обширный склеп, запиравшийся старой, еле державшейся решеткой. В этот склеп бросали не только куски человеческих тел, спадавшие с цепей Монфокона, но также и тела всех несчастных, казненных на прочих виселицах Парижа. В этой глубокой могиле, где столько человеческих прахов, столько преступлений гнило вместе, сложили свои кости много невинных людей, начиная с невинного Ангеррана де Мариньи, обновившего монфоконскую виселицу, и кончая таким же невинным адмиралом Колиньи, завершившим вереницу казненных.

Что касается таинственного исчезновения Квазимодо, то вот все, что нам удалось узнать о нем.

Около двух или полутора лет спустя после событий, которыми закончился наш рассказ, когда в монфоконский склеп пришли разыскивать тело Оливье ле Дэна, повешенного за два дня перед тем и удостоенного Карлом VIII милости быть погребенным в лучшем обществе, на Сен-Лоранском кладбище, между отвратительными трупами были найдены два скелета, из которых один странным образом сжимал другой в своих объятиях. На одном из этих скелетов, женском, еще оставались лохмотья когда-то белого платья, а на шее было ожерелье из зерен какого-то растения с маленькой шелковой ладанкой, украшенной зелеными бусами, открытой и пустой. Эти предметы были так малоценны, что палач, вероятно, не пожелал взять их себе. Другой скелет, державший первый в объятиях, был скелет мужчины. Заметили, что его позвоночный столб был искривлен, голова вдвинута между лопаток и одна нога короче другой. Однако у него не было замечено никакого повреждения спинного хребта на затылке, из чего можно было заключить, что он не был повешен. Следовательно, человек этот пришел сюда и здесь умер. Когда его хотели отделить от того скелета, который он обнимал, – он рассыпался прахом.