Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

Горт кивал, шевеля губами, запоминая.

– Ежели жар к утру не спадёт, то разбуди меня. Понял?

– Понял, Лекарь. А ежели ночью поднимется?

– Тогда тоже буди.

Горт убежал, я слышал его шаги по двору – торопливые и неровные.

Варган откинул голову на подушку. Пот стёк по виску в бороду. Он молчал, собираясь с мыслями, и я ждал, потому что видел: охотник хотел сказать что‑то, что не предназначалось для ушей Аскера, хотя он сидел в трёх шагах и слышал каждое слово.

– Мор, – сказал Варган. – Сколько?

– Точно не скажу. Неделя – две.

– Ежели вода отравится?

– Уходить. Шесть дней до Каменного Узла.

Варган покосился на свою ногу.

– Шесть дней. С ранеными, со стариками, с детьми. Через лес, где лозы, газ и слепые твари из‑под земли.

– Ты что‑нибудь придумаешь, Лекарь?

Я мог бы соврать. Мог бы сказать: «Конечно, у меня есть план», и Варган бы поверил, потому что хотел верить. Но враньё сейчас было бы хуже яда.

– Постараюсь.

Варган смотрел на меня три секунды, потом кивнул.

– Добро.

Я поднялся, подхватил мешок и вышел.

Аскер не сказал ни слова мне вслед, но когда я переступил порог, услышал, как он негромко обратился к Варгану:

– Спи. Утро покажет.

Дверь закрылась за мной.

…

Двор потемнел. Солнце ушло за стену леса, и частокол стал чёрным силуэтом на фоне густеющего серого неба. Светящиеся наросты на ветвях высоко вверху начали разгораться тусклым зеленоватым светом.

Я шёл к дому и перебирал в голове то, что увидел на бедре Варгана. Воспаление в ране – нормальная реакция на хирургическое вмешательство в нестерильных условиях. Леска нестерильна, игла нестерильна, моя кожа нестерильна. Я промывал рану кипячёной водой и мазал мазью, но этого недостаточно для полной асептики. Организм Варгана борется сам, и жар – признак того, что борьба идёт. Если иммунитет справится, то через два‑три дня температура упадёт, краснота уйдёт. Если нет, то начнётся нагноение, а у меня нет ни антибиотиков, ни возможности дренировать глубокий абсцесс.

Плесень…

Я ускорил шаг.

…

Дом встретил меня темнотой и запахом влажной глины. Синеватый луч кристалла‑медальона скользнул по стенам, по полкам с банками, по грядке мха у южной стены – всё на месте. Горт не врал – парень справился.

Горшок с плесенью стоял в углу, прикрытый тряпкой. Я поднял край: концентрические кольца на жировой подложке, запах грибной и тёплый. Живая, здоровая культура. Накрыл обратно бережно, как укрывают спящего ребёнка.

Грядка мха вдоль южной стены. Три фрагмента из двенадцати, которые пережили пересадку. Фрагмент номер один – некий лидер: плотный, бурый, четыре ризоида вросли в грунт. Номер пять слабее, бледноватый, но слизистая плёнка на нижней стороне говорила о предкорневой стадии. Номер шесть ещё зеленеет, хлорофилл возвращается. Все трое живы, а значит, Горт не просто «кормил», как велено, а делал это правильно.

Я сел за стол и разложил находки.

Начнём.

Я развернул свёрток и вытащил один стебель – серебристо‑зелёный, жёсткий, с мелкими листочками, расположенными попарно, как рёбра позвоночника. Потёр лист между пальцами. Пальцы покрылись тонким восковым налётом, скользким и маслянистым. На запах – мятная резкость с металлическим послевкусием, как если бы кто‑то растёр мяту на медной сковороде.

Восковое покрытие – гидрофобный слой. Как кутикула суккулентов в засушливых зонах, защита от потери влаги. Только эта трава росла не в пустыне, а над горячей Жилой, где почва прогревалась до обжигающих температур. Воск защищал от испарения.

Первый эксперимент. Классика: экстракция водой.

Я отломил три листочка, бросил в глиняную чашку и залил кипятком из ковшика, который грел над углями. Подождал десять минут, помешивая палочкой. Вода не изменила цвет, не помутнела. Листья лежали на дне целёхонькие, как будто кипяток был для них не горячее утренней росы.

Выловил один лист и размял пальцами. Восковой налёт на месте – кипяток его не взял.

Ожидаемо. Эфирные масла и активные вещества, запертые под восковой оболочкой, не выходили в водную фазу. Я мог бы кипятить их сутки и получить слегка мятную воду без какого‑либо терапевтического эффекта.

Нужен липофильный растворитель – то, что растворяет жиры и воски: спирт, эфир, хлороформ в земной фармацевтике. Здесь, увы, ничего из перечисленного. Спирт требует дистилляции, для которой нужен змеевик, а для змеевика медная трубка, которой нет в радиусе шести дней пути.

Остаётся жир.

Горячая жировая мацерация. Метод, который использовали парфюмеры ещё до изобретения перегонных кубов: цветы погружали в нагретый жир, и он вбирал в себя ароматические масла. Анфлёраж – так это называлось на Земле. Грубый, медленный, но рабочий метод.

Проблема: жира у меня нет. Последний кусок топлёного оленьего сала ушёл на мазь для Варгана.

Я посмотрел на часть «Чёрного Щита», оставшуюся в горшочке. Граммов тридцать, может, сорок. Этого хватит ещё на одну перевязку, не больше. Тратить нельзя.

Кирена – единственный человек в деревне, у которого есть запасы жира. Она хранит их, как скупец хранит золото, потому что олень последний, и каждый грамм жира на счету. Просто так не даст.

Я вышел на крыльцо.

Кирена жила через два двора. Свет в окне горел. Я пересёк двор, поднялся на крыльцо и постучал.

Дверь открылась через полминуты. Кирена стояла в проёме – широкоплечая, в запачканном фартуке, с тряпкой в руках. За её спиной виднелась комната – тесная и тёплая, с очагом, в котором тлели угли.

– Чего тебе, Лекарь? Ночь на дворе.

– Дело есть. Обмен.

Она прищурилась. Ничего не сказала, но и дверь не закрыла – уже хороший знак.

– Мне нужен жир топлёный. Граммов двести, если есть. Сто пятьдесят крайний случай.

– Жир. – Кирена произнесла это слово так, как будто я попросил у неё правую руку. – Олень последний, Лекарь. Ты знаешь.

– Знаю. Поэтому не прошу, а меняю.

Я достал из‑за пазухи горшочек. Открыл крышку, показал содержимое – тёмная, блестящая мазь с характерным запахом смолы и угля.

– «Чёрный Щит». Последняя партия. Руфин брал по восемь Капель за горшок, но это не для продажи – это лекарство. Рану затянет, воспаление снимет, вода не размоет.

– Знаю, что за мазь, – оборвала Кирена. – Варгану ногу ею лечишь. Видела. Работает.

Она помолчала, глядя на горшочек, потом перевела взгляд на меня.

– Зачем тебе жир?

– Растворять то, что вода не берёт.

– Это для лекарства?

– Для лекарства, которое может замедлить Мор.

Кирена вытерла руки тряпкой медленно, тщательно, палец за пальцем, и в этом жесте была та обстоятельность, с которой она делала всё – рубила дрова, латала стены, принимала решения.

– Мазь давай, – сказала она наконец. – Горшок верни потом. Горшков не хватает.

Она забрала мазь, исчезла в глубине дома и через минуту вернулась с глиняной миской, прикрытой куском кожи. Я принял, взвесил в руке – граммов двести, может, чуть меньше. Жёлтый, плотный, с запахом дичи.

– Спасибо, Кирена.

– Не за что. – Она уже закрывала дверь. – Лекарь.

– Ну?

– Ты мазь‑то ещё сварить сможешь? Ежели Варгану понадобится?

– Смогу. Как только мох дозреет, через неделю будет новая партия.

– Ну добро.

Дверь закрылась. Я пошёл обратно, прижимая миску к груди. Двести граммов топлёного жира – единственный липофильный растворитель на шесть дней пути в любую сторону. Обращаться с ним нужно, как с золотом.

В доме разложил инструменты, после чего поставил горшок на плоский камень, уложенный поверх углей. Переложил в него жир. Миска вернулась пустой, я отставил её для Кирены.

Жир начал оплывать по краям медленно, неохотно. Твёрдая жёлтая масса превращалась в прозрачную жидкость, как лёд превращается в воду, от краёв к центру.

Пока жир плавился, я подготовил сырьё. Снял листья с трёх стеблей серебристой травы – двадцать шесть листочков, мелких, серебристо‑зелёных, каждый размером с ноготь мизинца. Сложил на чистую ткань. Четвёртый стебель оставил нетронутым – он у нас в резерве.