Тебя никто не пощадит (СИ) - Мистеру Майарана

— А если он откажется?

— Тогда копия уходит в канцелярию опекунского надзора, и мы возвращаемся к первому пути, но уже с документальным подтверждением того, что вы предпринимали попытку решить дело мирно. Это существенно ускоряет процедуру и, — он чуть понизил голос, — существенно ухудшает положение вашего отца.

Я помолчала, переваривая. Схема была элегантной. Письмо само по себе ни к чему не принуждало. Но для человека вроде Глэя, который больше всего на свете боялся потерять контроль и репутацию, оно значило: либо ты отдаёшь мне мои лавки тихо и мирно, либо о твоих махинациях узнает вся столица.

— Составим письмо, — сказала я.

Работа заняла около часа. Тальвер оказался именно тем, кем его описала Кассия: дотошным, въедливым и абсолютно спокойным. Он задавал вопросы, уточнял детали, записывал, перечитывал, правил. Текст письма получился сухим, точным и безжалостным в своей канцелярской вежливости. Каждая строчка была вежливой, каждая ссылка на закон звучала как удар кувалды, обёрнутой в бархат.

Когда он протянул мне готовый документ, заверенный печатью и подписью, я перечитала его дважды. Потом аккуратно сложила оригинал, убрала в поясную сумку и встала.

— Сколько я вам должна?

— Два золотых империала за консультацию и составление документа. Если дело дойдёт до канцелярии, обсудим гонорар отдельно.

Два империала. Я отсчитала монеты и положила на стол. Тальвер убрал их в ящик с профессиональным безразличием человека, для которого деньги были средством, а ремесло было целью.

— Леди Дэбрандэ, — сказал он, когда я уже стояла у двери. — Один совет. Когда будете вручать письмо отцу, сделайте это наедине. Без свидетелей. Мужчины вроде барона Дэбрандэ… они легче принимают неизбежное, когда никто за ними не наблюдает.

— Благодарю, господин Тальвер. Я учту.

Он кивнул, и я вышла из кабинета, чувствуя, как тяжесть сложенного письма в поясной сумке перевешивает все тридцать с лишним монет, которые лежали там ещё вчера.

На улице Медников пахло свежим хлебом из пекарни на углу и нагретым камнем. Полуденное солнце било в мостовую, и прохожие жались к теневой стороне. Экипаж ждал у ограды, Бергам дремал на козлах, надвинув шляпу на глаза.

Я уже взялась за дверцу экипажа, когда мой взгляд зацепился за фигуру на другой стороне улицы.

Высокий, болезненно худой мужчина сидел на каменной скамье у стены антикварной лавки. Грязная, заношенная одежда, спутанная седая борода, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Он сидел, уставившись перед собой, и от его сгорбленной позы веяло такой глухой, застарелой усталостью, что прохожие инстинктивно обходили его стороной.

Риган.

Я отпустила дверцу экипажа.

— Бергам, подожди, — бросила я кучеру и, перейдя улицу, остановилась перед скамьёй.

Он поднял голову. Глаза, мутные, воспалённые, с красноватыми прожилками, сфокусировались на мне с усилием. Узнавания в них не было.

— Господин Риган? — спросила я тихо.

Он моргнул. Вгляделся в моё лицо, и что-то в его взгляде медленно сдвинулось, как замёрзший механизм, который наконец провернулся.

— Вы… — он облизнул потрескавшиеся губы. — Вы ведь… маленькая Элея? Дочка барона?

— Она самая. Вы позволите мне угостить вас обедом? Я хотела бы с вами поговорить.

Он смотрел на меня снизу вверх, и на его лице боролись настороженность, гордость и голод. Голод победил. Он тяжело поднялся, пошатнувшись, и кивнул.

Трактир нашёлся через два дома, маленький, тихий, с низким потолком и чистыми столами. Я выбрала угловой, подальше от окна. Заказала мясную похлёбку, хлеб, варёные яйца и кувшин сбитня. Когда перед Риганом поставили тарелку, он несколько секунд просто смотрел на неё, а потом начал есть с торопливостью человека, который давно перестал считать, сколько дней прошло с последнего нормального обеда.

Я ждала. Пила сбитень и ждала.

Когда он доел, утёр бороду тыльной стороной ладони и откинулся на спинку стула, в его глазах появилось что-то вроде осмысленности.

— Благодарю, леди Элея, — голос у него был хриплым, севшим, но под слоем хрипоты угадывался прежний тембр. Ровный, грамотный. Голос образованного человека. — Зачем вы здесь?

— Я видела, как вас выбросили из нашего поместья. Хочу услышать вашу версию того, что произошло.

Он резко выпрямился. Настороженность вернулась, обострив черты лица.

— Мою версию? — в его голосе зазвенела горечь. — Зачем она вам? Ваш отец давно всё решил. Риган, вор и пьяница. Дело закрыто.

— Господин Риган, — я наклонилась к нему через стол и понизила голос, — если бы я верила моему отцу, я бы сейчас сидела дома и вышивала салфетки. Но я здесь. И прошу вас рассказать мне правду.

Он смотрел на меня долго. Его пальцы, длинные и костлявые, нервно постукивали по столу.

— Я работал на вашего отца почти двадцать лет, — заговорил он наконец, медленно, будто каждое слово давалось ему с усилием. — Начинал ещё при вашей матери, упокой создатель её душу. Вёл все финансы поместья. Все до единого. Расходы, доходы, торговые договоры, налоговые отчёты.

Он замолчал и потёр переносицу.

— Но я занимался также и её лавками, леди Элея. Аптечные лавки вашей матери, парфюмерный салон. После её смерти барон взял управление на себя, но бухгалтерию по-прежнему вёл я. И я видел, куда уходят деньги.

— Куда? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— В карман вашего отца. Сначала понемногу. Списания на ремонт, которого и в помине не было. Завышенные закупочные цены у поставщиков, с которыми барон имел личные договорённости. Потом масштабнее. Целые партии товара, которые по документам уходили в убыток, а на деле перепродавались через подставных торговцев. Я пытался указать ему на это. Дважды. После второго раза он вызвал меня в кабинет, посмотрел мне в глаза и сказал, что если я произнесу хоть слово, он обвинит меня в хищении. Его слово против моего. Барон против бывшего бухгалтера. Как думаете, кому поверят?

Его руки сжались в кулаки на столе. Костяшки побелели.

— А потом он всё равно это сделал. Через полгода вызвал констебля, предъявил подделанные документы с моей подписью и обвинил меня в систематическом хищении. Меня вышвырнули на улицу в тот же день. Жену уволили из поместья следом. Ни одна контора в округе не возьмёт на работу человека с такой репутацией. Мы живём в каморке у старой мельницы, жена торгует травами на рынке, а я… — он осёкся и отвёл взгляд.

— А вы ходите к нашему поместью в надежде, что отец вас выслушает.

— Глупо, да? — он криво усмехнулся. — Я сам это понимаю. Но у меня… у меня больше ничего нет. Ни доказательств, ни денег на юриста, ни имени, которое хоть чего-то стоило бы в суде.

Я молчала, давая ему отговорить, отдышаться. Потом сказала:

— Господин Риган, через некоторое время лавки и салон моей матери перейдут ко мне. По закону. Это вопрос ближайших дней.

Он вскинул голову, в глазах вспыхнуло что-то яркое и острое.

— Когда это произойдёт, мне понадобится грамотный управляющий. Человек, который знает эти лавки изнутри. Который вёл их бухгалтерию и понимает, как они работают. Такого человека на стороне я буду искать месяцами. А вы сидите передо мной.

Риган смотрел на меня, и я видела, как по его лицу, потрёпанному, постаревшему, с запавшими щеками и красными глазами, проходит борьба. Надежда и страх, что это окажется очередной жестокой шуткой.

— Леди Элея… — начал он хрипло.

— Я ничего вам пока не обещаю, — мягко перебила я. — Обещания стоят дёшево. Я предлагаю вам работу, как только буду в состоянии её предложить официально. До тех пор я прошу вас об одном: приведите себя в порядок. Перестаньте ходить к поместью, это вам только вредит.

Он сглотнул. Его адамово яблоко дёрнулось, и он быстро отвёл глаза, но я успела заметить, как блеснула влага.

— Мне нужен ваш адрес, — сказала я. — Чтобы прислать за вами, когда придёт время.

— Каморка при старой мельнице, — глухо произнёс он. — На южной окраине, за рыночной площадью. Мельника зовут Гарст, любой покажет.