Потом подходили другие. Молчаливые воины коротко и уважительно кивали. Женщины совали в руки лепешки, еще теплые. Каждое молчаливое прикосновение, каждый кивок был кирпичиком, из которого строился мой новый дом.
Когда толпа постепенно рассеялась, унося с собой гул голосов и запах дыма, мы остались одни у потухающего костра, в круге тепла и тишины. Он взял мою перевязанную руку, осторожно, словно боясь причинить новую боль, и поднес к своим губам. Его поцелуй сквозь грубую ткань повязки был горячим и безмерно нежным.
— Туари.
— Я дома, — прошептала я, прижимаясь лбом к его плечу, и это была чистая правда, которую я наконец-то ощутила каждой клеточкой своего существа.
Над степью сгущались сумерки, зажигая первые звезды.
* * *
Прошло два месяца с того дня, как мне дали имя. Степь сменила свой золотой наряд на серебристо-серый, укрываясь инеем по утрам.
Я сидела у входа в наш шатер и штопала плащ, практичную вещь, которая грела того, кто стал мне так дорог.
Издали донесся смех. Группа детей гоняла по траве тугой кожаный мяч. Один из мальчишек, споткнулся и рассек колено. Он не заплакал, лишь поморщился и посмотрел в мою сторону.
— Туари! — крикнул он.
Я отложила шитье и подошла. Присела на корточки, осмотрела царапину. Капелька магии и рана затянулась.
— Будь осторожнее, воин.
Мальчик сиял от гордости.
Когда я вернулась к своему месту, Гриом как раз подходил. Он вернулся с дозора, в руках держал пойманного зайца. Он молча опустил добычу к моим ногам — жест, который у орков означал и заботу, и глубочайшее уважение к хозяйке очага.
— Буря к ночи.
Я кивнула. Мы вдвоем быстрыми, слаженными движениями стали укреплять шатер, натягивать дополнительные кожаные пологи против ветра.
Позже, когда в железном котле над очагом закипела похлебка, а за стеной шатра завывал ветер, мы сидели рядом на овечьих шкурах. Я облокотилась спиной на его грудь, чувствуя привычное, живое тепло. Его рука лежала на моем плече, и большой палец медленно водил по коже у ключицы.
Я смотрела на огонь и думала о том, что осталось за пределами степи. О Храме, об Империи, о людях, которые, наверное, давно похоронили Марину-Благословенную. Иногда до нас доходили обрывки слухов от странствующих торговцев — о людской империи. Но это был шум из другого мира. Мира, который больше не имел надо мной власти.
Здесь, в дымном шатре, под вой ветра, у меня было все. Имя. Дело. Дом. Любовь.
Гриом наклонился, и его губы коснулись моего виска.
— Туари, — прошептал он.
Я закрыла глаза с глупой улыбкой.
Платье Благословенной истлело где-то в пыли города. Девушка, носившая его, умерла давно, а женщина по имени Туари жила. И ее жизнь, суровая, но счастливая, была только началом долгой истории.
