Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор

— К пятнице — это послезавтра? — уточнил я.

Ксюша кивнула, шмыгнула и стянула очки, чтобы протереть стёкла. Глаза у неё были опухшие и красные, с мелкими лопнувшими сосудиками, и по щекам блестели мокрые дорожки. Шипучка на стойке тихо скулила и по эмпатии от нее шло тонкое, жалобное:

«Маме плохо… маме плохо… почему маме плохо?..»

Саня стоял рядом, и я видел, как у него ходят желваки. Он переминался с ноги на ногу, сжимал и разжимал кулаки и явно готовился предложить что-нибудь героическое и бестолковое.

— Ксюш, давай по порядку. Сколько теперь нужно платить за аренду? — задал я ей вопрос.

— Много! — начала мяться Ксюша, не решаясь сказать.

— Много это сколько от твоей зарплаты? — спросил уже Саня.

— Почти всё, — она всхлипнула. — У меня после коммуналки и еды останется три тысячи. На месяц. А Шипучке нужен корм, специальный, для кислотных пород, он стоит…

— Понял. Значит, вариант с доплатой отпадает. Я могу дать из кассы, — сказал я, выпрямляясь. — Закроем разницу за первый месяц, за это время найдём нормальное жильё.

Ксюша замотала головой так яростно, что мокрые пряди хлестнули по щекам.

— Это деньги на ремонт! На расширение! Мы неделю копили, я сама шкалу рисовала! Я не возьму ни копейки из общака, Михаил Алексеевич! Тем более хозяйка всё равно неадекватная, она мне ещё и замки менять грозилась! — заявила она.

Я потёр переносицу. Проблема была бытовая, и от этого она казалась простой, но такие проблемы, как я помнил из опыта, имели свойство разрастаться в катастрофы, если от них отмахиваться.

— Ксюш, — я прикинул в уме. — А ко мне может? Поживёшь, пока новую квартиру не найдем.

Ксюша подняла на меня глаза. Щёки, и без того красные от слёз, вспыхнули ещё ярче, до ушей.

— Я не могу стеснять вас с Олесей, — выпалила она торопливо. — У вас только-только всё наладилось, а тут я со своей Шипучкой, которая прожигает занавески, и вы…

— Ксюх! — Саня выступил вперёд и выпрямился. — Погнали ко мне! У меня диван раскладной, места навалом, и Пухлежуй тебя обожает, он тебе каждое утро будет морду в подушку совать!

Ксюша вытерла нос тыльной стороной ладони и посмотрела на Саню. Несколько секунд она молчала, разглядывая его с выражением, которое я бы описал как нежность, стремительно проигрывающую битву со здравым смыслом.

— Шестаков, — сказала она, и голос у неё почти выровнялся. — Я лучше на вокзале спать буду, чем в твоём холостяцком свинарнике. У тебя там на кухне три недели стоит сковорода с макаронами небось.

— Четыре, — машинально поправил Саня и тут же осёкся.

— Значит так, — я принял решение. — Поживёшь пока в клинике. Раскладушка стоит в подсобке, Артура пока нет. Матрас нормальный, одеяло есть, душ в стационаре работает, хоть он для зверей, но тёплая вода есть. Артур им спокойно пользовался. Заодно будешь ночным дежурным, мне всё равно нужен кто-то на ночные обходы. Неохота каждый вечер бегать проверять леопардёнка и яйцо. За неделю найдём тебе студию в радиусе двух остановок, с нормальной хозяйкой, которая не повышает цену без предупреждения.

Ксюша молчала. Очки в её руках замерли, и по стёклам медленно скатывалась последняя капля. Она надела их обратно на нос и посмотрела на меня. Я увидел, как у неё задрожал подбородок. Благодарность, которой слишком много для слов, стояла комом в горле и мешала говорить.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я отработаю. Честное слово. Ночные обходы, кормление, уборка, всё что скажете.

— Ты и так всё это делаешь. Просто теперь будешь делать это в тапочках, — ответил я.

Шипучка на стойке почувствовала перемену. Она перестала скулить, вытянула шею и ткнулась мордочкой Ксюше в запястье, осторожно обнюхивая. По эмпатии потянулось осторожное:

«Маме лучше?.. Маме лучше… хорошо…»

Ксюша погладила ее по загривку и впервые за вечер улыбнулась.

Саня открыл рот, собираясь что-то добавить, наткнулся на мой взгляд и закрыл обратно.

* * *

На следующий день Ксюша перенесла вещи.

Вещей оказалось мало: рюкзак с одеждой, пакет с кормом для Шипучки, зарядка от телефона и подушка в наволочке с котятами, которую она прижимала к груди. Рюкзак она пристроила у стены подсобки, застелила раскладушку, подушку положила в изголовье и тщательно разгладила ладонью наволочку, будто разглаживала план новой жизни.

На следующее утро она уже стояла за стойкой администратора и работала с такой энергией, что Саня, пришедший на полчаса позже обычного, споткнулся на пороге и уставился на неё с подозрением.

— Ксюш, ты чего такая бодрая? — спросил он, разматывая шарф.

— Я выспалась, Шестаков. Впервые за неделю. Тут тихо, тепло и никто не орёт за стеной до трёх ночи. И Пуховик сопит, как белый шум.

Саня хмыкнул, повесил шарф на крючок и пошёл за шваброй, бросив через плечо:

— Ну и ладно. А у меня зато ванная есть. И макароны.

— Четырёхнедельные, — добавила Ксюша, не поднимая глаз от журнала.

Я работал у эфирографа и слушал их краем уха. Привычная перепалка, за которой пряталось что-то, чего оба пока не могли назвать. Я это видел по тому, как Саня задерживал взгляд на её затылке, когда она отворачивалась к картотеке, и как Ксюша поправляла волосы каждый раз, когда он проходил мимо стойки.

В общем, рабочий день шел своим чередом.

Между визитом старушки с огнешёрстным хорьком и парнем, который принёс на осмотр линяющего жука-рогача колокольчик звякнул.

В приёмную вошла женщина с таким выражением лица, какое бывает у людей, не спавших всю ночь. В правой руке она сжимала поводок и он уходил вертикально вверх.

Я поднял голову от карточки и посмотрел на потолок.

Под самым плафоном, перебирая короткими кривыми лапами в воздухе, болтался мопс. Пухлый, бежевый, с чёрной мордой и выпученными глазами, которые выражали обиду. Мопс медленно вращался вокруг собственной оси, потому что пытался задней лапой почесать за ухом, и каждая попытка закручивала его тело, как пропеллер. Поводок натягивался с тихим скрипом.

По эмпатии от него тянулось возмущённое:

«Вниз хочу! Почему пол далеко? Жрать! Чешется! ВНИЗ!»

— Михаил Алексеевич, — женщина подтянула поводок и мопс опустился на полметра, упёрся передними лапами в воздух и снова всплыл, как поплавок. — Сделайте что-нибудь! Жорик со вчерашнего вечера не опускается! Я его дома к ножке дивана привязываю, чтобы в форточку не улетел!

Саня, протиравший стойку, застыл с тряпкой в руке. Рот у него медленно раскрылся и закрылся. Я видел, как у него задёргались плечи, и он отвернулся к стеллажу, давясь смехом.

— Ого, — выдавил он сдавленным голосом. — Дирижабль системы «Жорик». Ксюх, неси сачок.

— Шестаков, — Ксюша строго посмотрела на него из-за стойки, но я заметил, как у неё дрогнули уголки губ.

Она перевела взгляд на потолок, и строгость продержалась ровно до того момента, когда Жорик, завершив очередной оборот, громко чихнул и от отдачи улетел на полметра в сторону, стукнувшись боком о плафон. Ксюша прикусила губу и уткнулась в журнал.

Воздушный мопс. Порода с пористыми эфирными костями, способная к коротким прыжкам-зависаниям продолжительностью две-три секунды. Популярная у городских жителей за компактность и низкий расход корма. Я знал эту породу и знал, что без специальных тренировок, двухсекундный прыжок, это максимум их левитационного контура. Но даже с ними так высоко они не прыгают. То, что болталось у меня под потолком, прыжком назвать было трудно. Жорик висел там, по словам хозяйки, с вечера.

Я взял у женщины поводок, намотал на кулак и плавно подтянул мопса к платформе эфирографа. Жорик сопротивлялся с настойчивостью воздушного шарика. Стоило мне ослабить руку, его тут же выдёргивало обратно к потолку. Я ладонью прижал его к платформе. Он лежал под моей рукой, сопя и перебирая лапами, круглый живот раздувался от возмущённого дыхания. Ксюша подскочила и затянула ремни-фиксаторы, пока я удерживал пациента. По эмпатии от Жорика шло сплошное: