Зверь в моем замке (СИ) - Торн Элейн

— Вот, — сказала она, просовывая сквозь прутья свёрток. — Еда. Вяленая оленина, сыр, яблоки. Больше не смогла унести — сумка для книг не бездонная. Ты, наверное, голоден. Прости, что вчера не пришла.

Эйнар взял свёрток, но не развернул. Он смотрел на неё, и в его глазах читалось что-то, чего она не могла понять, — не голод, не тревога, а странная, глубокая серьёзность.

— Вот, ещё. Вода. И платок. Тёплый. Мама вязала.

Эйнар принял платок и прижал к щеке — так же, как в прошлый раз прижимал её шаль. Шерсть была мягкой, пахла травами, и на миг его лицо, обычно такое настороженное, стало почти умиротворённым. Потом он опустил платок на колени и развернул свёрток с едой. От запаха оленины его ноздри дрогнули — звериный инстинкт, который он не умел скрывать. Но он не набросился на еду сразу, как в первые дни. Он отломил кусочек сыра и поднес ко рту медленно, с достоинством, словно учился быть человеком даже в этом.

— Я хотела спросить, — сказала Лианна, усаживаясь на холодный камень. — Ты давно здесь. Я даже не знаю твоего имени. Как тебя зовут?

Эйнар молчал. Он опустил глаза, и белые пряди упали на лицо, скрыв его выражение. Лианна ждала. В подземелье было тихо — только вода капала где-то в дальнем конце коридора.

Лианна смотрела на него сквозь прутья и ждала. Она так много хотела спросить: как его зовут, откуда он, кто его родители. Но слова застревали в горле — она уже поняла, что он не отвечает не из упрямства, а потому что не знает, как ответить. Их языки были разными, как мир над землёй и мир под ней.

— Ты не понимаешь меня, да? — прошептала она.

Эйнар молчал. Его голубые глаза смотрели на неё внимательно, но в них читалась та же беспомощность, что и в первые дни. Он не знал слов. Не знал, как объяснить ей даже собственное имя.

Лианна вздохнула и достала из сумки книгу.

— Я принесла тебе кое-что, — сказала она, просовывая её сквозь прутья. — Смотри.

Это была та самая книга сказок — старая, в потёртом кожаном переплёте, с золотым тиснением на корешке. Лианна помнила её с раннего детства: мать читала её вслух, когда она болела, и яркие картинки — рыцари, драконы, замки — были её первым окном в большой мир. Теперь она открыла книгу на первой странице и поднесла свечу ближе.

— Смотри, — повторила она, показывая пальцем на рисунок. — Это — дракон. Дра-кон. Повтори.

Эйнар уставился на картинку. Его брови сошлись на переносице. Он не смотрел на неё — он смотрел на огнедышащего зверя, нарисованного яркими красками, и в его глазах зажёгся тот самый огонёк, который она уже научилась распознавать. Любопытство.

— Дра... кон, — выговорил он с трудом. Звук «р» давался ему тяжело — язык оборотней был мягче, певучее, в нём не было этих рычащих согласных.

— Хорошо! — Лианна просияла. — Очень хорошо!

Она перевернула страницу. Там был нарисован рыцарь в сияющих доспехах верхом на белом коне.

— Ры-царь. Рыцарь.

— Ри... царь, — повторил Эйнар, и Лианна невольно улыбнулась.

— Почти. Ры-царь. Давай ещё раз.

Они просидели так больше часа. Лианна показывала картинки и называла слова, а Эйнар повторял — коряво, с акцентом, но с удивительным упорством. «Замок». «Лес». «Меч». «Волк». Последнее слово он произнёс почти без акцента, и Лианна поняла: это слово он знал. Знал на своём языке. Знал, что оно значит.

— А я — Лианна. Запомнил?

— Ли-ан, — произнёс он, и его голос, низкий и мягкий, обволок её имя, как тёплый плащ.

Она кивнула, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. У них появился язык — общий, хрупкий, из двадцати-тридцати слов, но всё же язык. И это было только начало.

Они просидели так до глубокой ночи. Свеча почти догорела, и воск тёк на каменный пол мутными каплями. Лианна показывала картинки, называла слова, поправляла его произношение — терпеливо, мягко, без тени насмешки. Эйнар повторял. Иногда путал звуки, иногда замолкал надолго, подбирая слово, и тогда его брови сходились на переносице, а губы сжимались в тонкую линию. Но он не сдавался. Он впитывал каждое слово, как сухая земля впитывает воду, и Лианна видела: он не просто запоминает, он понимает. Понимает, что язык — это ключ. Ключ к ней, к миру за пределами камеры.

За окном — где-то далеко, наверху — луна поднялась над морем, и её серебряный свет, просочившийся сквозь крошечное окошко под потолком, тонкой нитью лёг на пол камеры. Эйнар поднял голову и посмотрел на этот свет. Его лицо, обычно напряжённое, стало спокойным, почти умиротворённым. Он протянул руку, и лунный луч скользнул по его пальцам — бледным, с обломанными ногтями, но уже не таким худым, как месяц назад.

— Луна, — сказала Лианна, проследив за его взглядом. — Лу-на.

— Луна, — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то новое. Не просто повторение. Узнавание. Словно это слово он знал всегда, только не мог произнести вслух.

Лианна посмотрела на огарок свечи и вздохнула.

— Мне пора, — сказала она нехотя. — Свеча догорает. Если я задержусь, Эльза поднимет тревогу.

Эйнар перевёл взгляд с лунного луча на неё. В его глазах мелькнула тень — та самая, прежняя, затравленная. Он не хотел, чтобы она уходила. Но он ничего не сказал. Только кивнул — медленно, как будто каждое её слово взвешивал на невидимых весах.

Лианна поднялась, отряхнула платье и взяла свечу. Книгу она оставила ему — просунула сквозь прутья и положила на солому.

— Это тебе, — сказала она. — Смотри картинки, когда будет скучно. Я завтра приду. И мы выучим ещё десять слов. Или двадцать. Хорошо?

— Хорошо, — ответил Эйнар. Слово было корявым, но в устах мальчика, который не говорил вообще, оно звучало как музыка.

Она пошла прочь. У лестницы, как всегда, обернулась. Он стоял у прутьев и смотрел ей вслед. В свете луны его белые волосы сияли, как расплавленное серебро, а глаза казались двумя голубыми огоньками в темноте.

— Лиан, — донеслось до неё едва слышно.

И она ушла, унося с собой это короткое имя, как талисман. В груди у неё разливалось тепло — то самое, которое она уже научилась узнавать. Тепло, похожее на весенний цветок, пробившийся сквозь снег. Имя этому цветку было — Эйнар. Даже если он пока не сказал ей, как его зовут.

В камере, оставшись один, Эйнар сел на солому, придвинул к себе книгу и открыл её на первой странице. Лунный луч падал прямо на картинку — дракон, изрыгающий пламя. Он водил пальцем по контуру крыльев и беззвучно шевелил губами, повторяя слова, которым она его научила. Он не хотел забыть ни одного. Он не хотел разочаровать её. Он не хотел, чтобы она перестала приходить.

Потому что теперь, когда она уходила, он уже не думал о голоде. Он думал только о том, когда увидит её снова.

Лианна поднималась из подземелья медленно, стараясь ступать как можно тише. Замок спал. Факелы на стенах почти догорели, и коридоры тонули в густом, вязком полумраке, который лишь изредка разрывали робкие отблески лунного света, падающие сквозь узкие бойницы. Она знала каждый скрипучий камень, каждую половицу, что могла выдать её, и обходила их по памяти, прижимаясь к холодным стенам, как мышь, крадущаяся мимо спящего кота.

На повороте к восточной галерее она едва не попалалась.

Впереди, у двери, ведущей в главный зал, стояли двое стражников. Они не спали — один опирался на алебарду, второй что-то рассказывал, и его голос, приглушённый, но различимый, разносился по коридору. Лианна замерла, вжавшись в нишу за старой статуей какого-то давно забытого святого. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь замок.

— …а я ему говорю: «Это не моя дочь, это твоя дочь, ищи сам», — бубнил один стражник. — А он мне: «Ты стражник, ты и ищи». Ну я и пошёл. Искал до утра. А она, оказывается, в конюшне спала. С конюхом.

Оба загоготали. Лианна закатила глаза — этот смех мог означать только одно: стражники коротали ночь за элем, и сейчас были больше заняты байками, чем службой. Она выждала, пока хохот стихнет, и бесшумно скользнула через галерею. Они её не заметили.