Двадцать два несчастья 7 (СИ) - Фонд А.

Я стоял, положив руки на край раны, и считал про себя. Николай Борисович контролировал показатели каждые две минуты, негромко диктуя цифры, а Лида пересчитывала использованные салфетки — добросовестно, загибая пальцы, как учили. Старая операционная лампа гудела ровно и монотонно, и в этом гудении, по правде говоря, было что-то почти успокаивающее, как в работающем холодильнике на ночной кухне. Монитор мерно попикивал. Пульс семьдесят четыре. Держимся.

Пока держимся.

На восьмой минуте я поймал себя на том, что непроизвольно сжимаю и разжимаю пальцы левой руки — адреналин еще гулял по крови, свой собственный, не из ампулы, как у Григория Яндемирова.

Наконец десять минут истекли, и тогда я рассек фиброзную капсулу — жесткую защитную оболочку, которую организм выстроил вокруг паразита, пытаясь его изолировать, — и принялся вычищать ее изнутри. Первой вышла хитиновая оболочка, белесая и полупрозрачная собственная внутренняя стенка паразита. Она была неприятно похожа на мокрую папиросную бумагу. А вслед за ней полезли дочерние пузыри — десятки мелких, полупрозрачных шариков от горошины до вишни, слипшихся на общей слизистой пленке.

— Что это? — отшатнулась Лида.

— Личинки, — ответил я, не отрываясь от раны. — Каждый пузырек — будущий червь. Если бы киста лопнула сама, каждая такая личинка могла бы прижиться в любом органе: в легких, в мозге, в селезенке. Десятки новых кист по всему телу.

Лида заметно побледнела, но инструмент из дрогнувших рук не выпустила.

Промыв полость, я начал методично осматривать стенки, сантиметр за сантиметром проходя пальцами по внутренней поверхности фиброзной капсулы, и в задней стенке нащупал то, чего боялся больше всего: дефект не больше спичечной головки, из которого подтекала тонкая желтая струйка. Свищ. Значит, киста за годы роста все-таки подъела стенку мелкого желчного протока — не насквозь, но ровно настолько, чтобы образовалось сообщение. Хорошо, что я проверил жидкость перед введением раствора. А если бы не проверил? Если бы залил соль вслепую, она попала бы в проток и выжгла его изнутри. Григорий остался бы жив, но с разрушенным желчным деревом, и это была бы уже совсем другая, куда более тяжелая история.

— Николай Борисович, продли наркоз, — сказал я. — Тут свищ.

— Препараты есть, — откликнулся тот. — Работай, Сергей Николаевич.

Ушить дефект нужно было в глубине раны, на задней стенке капсулы, фактически вслепую. Пальцами я нащупал крохотную дырку, с крупицу соли размером, а вот увидеть ее было невозможно, как ни поворачивал зеркало и как ни просил Лиду подсветить.

Внимание! Критическая ситуация!

Активация резервного протокола…

Разблокирован модуль топографической визуализации.

Расчетное время работы: 1–2 минуты.

В поле зрения вспыхнула объемная трехмерная картина: задняя стенка полости, анатомические структуры, выделенные мягким голубоватым светом, и дефект — ярким красным пятном. Рядом, буквально в миллиметрах, проходила небольшая ветвь печеночной вены, которую ни в коем случае нельзя было задеть. Безопасная линия прошивания мерцала зеленым.

Аккуратно, сверяясь с голограммой, я сделал два стежка рассасывающейся нитью, точно по зеленой линии. Первый затянул, убедившись, что ткань не прорезается. Второй…

Картинка погасла резко, как выключенный телевизор. Меня качнуло, ноги сделались ватными, перед глазами стремительно потемнело, и холодный, липкий пот выступил на лбу. Руки на секунду зависли над раной.

— Сергей Николаевич?.. — Голос Лиды доносился будто из-за стены.

— Нормально, — сказал я, часто моргая, чтобы прогнать наплывающую темноту. — Давление пациента?

— Сто пятнадцать на семьдесят, — ответил Николай Борисович. — Стабильно.

Я перевел дыхание. Побочка от топовизуализации была привычной, хоть и отвратительной: сахар в крови падал, накатывала свинцовая слабость, а руки начинали мелко подрагивать. А этого никак нельзя.

— Николай Борисович, у вас конфета осталась?

Он молча, не задавая вопросов, протянул Лиде мятную карамель со своего столика, а та аккуратно просунула ее мне под маску в рот.

Начав рассасывать карамельку, я прислушался к себе… и через полминуты руки перестали дрожать. Сахар сработал. А свищ был закрыт.

Оставалось проверить. Я уложил сухую белую салфетку на линию шва и подождал: если желчь продолжает подтекать, ткань пожелтеет. Салфетка осталась белой, и я наконец выдохнул.

Промыв полость повторно, я установил дренажную трубку, вывел ее через отдельный маленький разрез на боку и послойно, не торопясь, зашил брюшную стенку. К последнему, завершающему шву пульс Григория ровно держался на семидесяти восьми, а давление — на ста двадцати на семьдесят пять.

Вся операция заняла два часа сорок минут.

Когда Лида увезла Григория в палату, я стянул перчатки, маску и промокший одноразовый халат, после чего побрел в ординаторскую на негнущихся, ватных ногах. Побочка от топовизуализации еще давала о себе знать: в висках стучало глухо и настойчиво, а перед глазами плавали мутные темные пятна и мелкие точки.

В ординаторской я долго мыл руки едва теплой водой с желтым хозяйственным мылом, и пальцы все еще заметно подрагивали.

Николай Борисович зашел, тихо прикрыв за собой дверь. Постоял, привалившись к дверному косяку, и сказал негромко:

— Я вот что подумал, Сергей Николаевич. Ачиков послал его на биопсию, и если бы они его прокололи в Йошкар-Оле…

— Он бы умер.

Николай Борисович молча наклонил голову, а помолчав, добавил:

— Свищ ты красиво закрыл. Мастерски. Два стежка, точно в дефект, ни миллиметра лишнего. Откуда знал, где он?

— Пальпаторно определил.

Николай Борисович посмотрел на меня и хмыкнул. Ну да, он-то стоял за изголовьем и прекрасно видел, как я, не глядя, вслепую, положил два идеальных шва в крошечную щель, которую и пальцем-то нащупать трудно. «Пальпаторно» было слабым объяснением, и оба мы это знали. Но он не стал спрашивать. Кивнул и вышел.

Ачикова я нашел в ординаторской. Он сидел за столом, делая вид, что заполняет какую-то документацию.

— По Яндемирову все в карте, ведение за вами, — сказал я ровно.

Ачиков кивнул, не поднимая глаз.

До вечера я проверил Григория дважды. В первый раз он еще спал, а Олеся сидела рядом, сцепив руки на коленях, и при виде меня вскочила так стремительно, что табуретка отъехала к стене.

— Сидите, сидите, — сказал я. — Дренаж работает, показатели Григория в норме. Живот мягкий. Все идет как надо, Олеся Андреевна.

Она кивнула и вдруг, часто заморгав, отвернулась к окну. Я подождал, проверяя повязку, и ничего не стал говорить — есть вещи, после которых человеку нужно просто помолчать.

Во второй раз Григорий уже приоткрыл глаза. Они были мутные, осоловелые, но осмысленные, что я счел хорошим признаком.

— Ну что, Григорий Сергеевич, — сказал я, прощупывая живот, — червяка мы достали. Теперь дело за вами: лежать, не геройствовать и, когда вернетесь домой, руки мыть после каждой поглаженной собаки. Каждый раз! С мылом. Без исключений!

— А Леська говорила… — прохрипел он.

— Олеся правильно говорила. Если бы не она, эта штука сегодня лопнула бы сама, пока вы были дома. Или на работе. И все, Григорий. Вы бы так и не узнали, чем закончится ваш любимый сериал.

Он закрыл глаза и, наверное, впервые за долгое время по-настоящему задумался. Впрочем, возможно, просто уснул — после наркоза это нормально.

Олеся, стоя у изголовья, тихо, одними губами, произнесла «спасибо» — и снова опустилась на свою табуретку.

За протокол операции я сел уже в густых сумерках, когда за окном ординаторской зажглись тусклые фонари вдоль центральной улицы, и дописывал последнюю страницу, когда в дверь негромко постучали.

Заглянула Лида.

— Сергей Николаевич, Яндемиров стабилен, показатели в норме, дренаж работает.