Багульниковый отвар - Чайка Эллина

– Тише ты, тсс, – Вован опять с кем-то дрался, но уже полушутя.

– Отпусти его, – прошипел девичий голос, смутно знакомый.

– Молчи! – буркнул драчун в ответ и отпустил кого-то, кого бил.

– Ну ты и хрю, – залилась девочка, но осеклась и быстро замолчала, пока остальные, судя по звукам, отряхивались от пыли, в которой валялись во время потасовки.

В это время по детской площадке из Старого посёлка домой Пашка гордо нёс яйца в шестиугольном контейнере. Такие мало у кого были! Да и деньги на деревенские яства находились далеко не у всех. Жирекен – странный «город», большую часть его составляет современный на тот момент бетонно-блочный ансамбль домов, разбавленный жиденькими белёными двухэтажками, но стоит заглянуть в закулисье – объехать центральную сопку или перебраться на другой склон по хребту, и ты попадаешь в деревню, разбитую на покатом «обратном» склоне. Вот оттуда-то мальчик и тащил домой добычу. Он шёл размеренно, витая в облаках и рассуждая, должно быть, о том скворечнике, что они вместе с Матвеем поддерживали рядом со школой.

– Чё несёшь? – набросился на него голос Егора.

Пашка вздрогнул и опасливо посмотрел под мой балкон.

– Харе его задирать! – попытался остановить его Вован, но дружок его оказался куда более прытким. Он не только выбежал из-под балкона, но и успел взобраться по ступеням на площадку и схватить Пашку за шкирку:

– Чё несешь, я спрашиваю? – схватил он мальчишку.

– Слепой, что ли? Не видишь? – попытался вступиться Вован, медленно и вяло поднимаясь по ступенькам.

Пашка и рад бы ответить, вот только олимпийка, за которую ухватился Егор, вцепилась в его горло мёртвой хваткой, и никто на это не обратил ни малейшего внимания. Я вскрикнула:

– А ну отпусти! – но нахал сделал вид, что не слышит меня. Он нарочито выхватил из рук задыхающегося ребёнка контейнер. – Тю, да там ничего нет!

Не успел мальчик спастись от Егора, как на него напал Вован:

– Ты чо, дурак? Почему пустой идёшь? Если мать отправит меня, я тебя прикончу.

Еле дыша, Пашка смотрел на брата, не соображая, ни где он находится, ни кто перед ним.

– Язык проглотил? Отвечай старшим! – Егор давай изо всей силы трясти мальчика.

Я выскочила в коридор босиком и в лёгком полупрозрачном халатике! Нет, дома в темноте с ним всё хорошо, но забайкальское безжалостное солнце любит его просвечивать так, что… К счастью, в таком виде мне не пришлось далеко бежать, когда я оказалась на улице – Пашку уже отбивала у бугаев Анна Ильинична!

– Вы что творите? – ругалась она на правах директора школы. – Двое на одного! И не стыдно?

– Иди куда шла, – огрызнулся Вован. Ему-то что? Всё равно осенью в шарагу, или всё же…

Сообразив, что попал в переплёт, он выпустил из рук свою добычу.

– Бабу испугался? – заржал Егор.

Пашка упал на колени, по его щекам катились слёзы.

– Ты чего? Мы же пошутили, – попытался помочь Вован, но Анна Ильинична его отогнала.

– Скорую бы… – ощупала она мальчика.

Рядом со мной возле подъезда стояла Галочка, она тут же шмыгнула к Чудейкиным, вцепившись в перила своими паучьими пальцами. Впрочем, дома никого не было – Ольга, как и Пашка, шла со Старого посёлка с трёхлитровым бидоном молока. Она лишь искоса посмотрела на заварушку, и, отхватив сального «мужского» взгляда, влетела в подъезд, захлопнув за собой двери. «Бум!» было слышно, не смотря даже на то, что Чудейкины, в отличие от меня, жили на пятом этаже прямо под крышей.

Анна Ильинична теребила мальчонку, превратившегося в кисель.

– Нет вам никакого доверия! – взревела она на попытку Вована «помочь» ей и умоляюще посмотрела на меня.

Я побрела домой, не особо надеясь на приезд врачей. Едва теплилась только малюсенькая надежда застать трезвым соседа по этажу, но его развалюха третий день мариновалась на пустыре за домом, а значит, сам он торчал с друзьями в гараже. Дверь Чудейкиных была открыта, Галочка пыталась по телефону уболтать диспетчера прислать скорую, но не могла толком ответить ни на один вопрос. К сожалению, выезд врача был возможен только в исключительных случаях: машины разваливались на ходу, а то и вовсе не заводились от недостатка бензина. Мелочь вроде «Пахана не в себе» никого не волновала.

– Очухался! – остановила её Ольга и захлопнула дверь.

Влетев домой, я выскочила на балкон – так быстрее узнать, что произошло, но ни Анны Ильиничны, ни Пахана на площадке уже не было. На полусгнивших качелях сидели Вован и Егор, пытаясь починить контейнер для яиц. Спрашивать у них что-либо бесполезно, поэтому я спокойно вернулась на кухню к своему остывшему чаю. В оконное стекло долбился пушистый шмель: «Ж-ж-ж! Ж-ж!», его возмущало моё нежелание вылезать на балкон и выпускать его. Должно быть, чудак залетел на запах герани – ненавижу её! Каждый раз, уезжая в отпуск, я надеялась, что её доконает сухой з абайкальский климат и получится избавиться от неё со спокойной душой, но эта зараза только цвела и пахла как ни в чём ни бывало. «Ж-ж-ж! Ж-ж! З?!» – шмель перешёл на крик и умолк, притулившись в углу оконной рамы. Должно быть, устал бороться и решил передохнуть, но назойливые звуки не прекратились.

«Пи-и! Чиу! Пи-и!» – волновалось и билось живое существо где-то там на детской площадке. Сквозь тюль я видела, как мать Вована долбила сына контейнером по башке, а тот сидел смиренно, как монах, и лишь криком своим выражал недовольство. Именно «выражал», никакого привычного задора и нахальства в словах его не было, но и столь ожидаемого раболепия тоже не наблюдалось. Егор расколупывал землю носком стареньких отцовских ботинок, стараясь держаться от потасовки подальше.

– Чего вылупился? – накинулась на него бешеная женщина. – Ты же старший! Почему не следишь?

Бедный горюшко не знал, как бы ему так сказать, что он старше от силы на год, а по уму – так и вовсе два раза на второй год оставался. Уж чем-чем, а глупостью Вован никогда не страдал, только вот пользовался головой не по назначению и теперь допрыгался: неловким движением мать разбила ему макушку контейнером из-под яиц. Признаюсь, мне даже в какой-то момент стало любопытно, была ли эта случайность карой за утреннюю драку, но вдуматься в эту мысль я не успела.

Долбясь усами в оконное стекло, шмель медленно, но верно нащупывал выход. Пришлось открывать форточку.

– Улетай! – приказала я шмелю, но он меня не понял.

В кухню ворвалось всё нарастающее и незнакомое «Пи-и! Чиу! Пи-и! Чиу!» Оно неслось откуда-то с площадки, где мамаша целовала в голову своего большого сына и вытирала слёзы старым носовым платком в клеточку.

– Чем это ты его? – поинтересовалась Анна Ильинична, отдирая бешеную бабу от сжавшегося в комочек Вована.

– Отстаньте! – взревел он. – Глазами смотреть надо, а не клювом щёлкать!

На куске растерзанного пластика поблескивало и пищало нечто, испугавшее всех присутствующих. Натянув рукав на ладонь, Егор схватил его и со всей мощи запустил в мою сторону. «Пи-и! Чиу!» – взмолилось оно, прося пристанища. Я молниеносно открыла окно – благо древесина не успела отсыреть и легко поддалась. На моём полу приземлился маленький белый камешек. Не удивительно, что Вовану разбили им голову – не смотря на подтянутый вид, весил этот товарищ как целый булыжник.

На его отполированном бочку был выгравирован птенчик, впервые взлетевший на собственных крыльях к небу. Тонкая работа! Его лапки неуклюже щупали воздух, а глазами он молил о помощи. Казалось, камень зовёт мамочку. «Пи-и! Чиу! Пи-и! Чиу! Пи-и!» – верещал он. Обыкновенный кусок горной породы, который хотел любви и ласки… С транно! Ведь он мёртвый? «Мёртвый же, да?» – пыталась я убедить саму себя и принялась согревать камень дыханием, и он вдруг обернулся белым воронёнком. Встрепенувшись, взлетел с моей руки и спрятался за пазуху – не выгонишь.

«Чудится?» – уцепилась я за шальную мысль. Это невозможно! Точка. Извините. Видно, жара и многочасовое ожидание в очереди дали о себе знать. Однако утешиться этим не удалось: сквозь оконное стекло в мою кухню влетела другая птица – мощный молодой сокол. Пролетев сквозь оконное стекло, он расселся на ручке алюминиевого чайника и давай точить свой клюв об воткнутый в него электрический шнур, аж фарфоровое соединение затрещало от напряжения.