Карта невидимого мира - Оу Таш

– Боже мой, – отозвался один из мужчин, откидываясь на спинку стула, – да ведь это наша джакартская королева сердец. Чему обязаны такой честью?

– Просто решила заскочить поздороваться, – сказала Маргарет, садясь.

– Впервые слышу, чтобы Маргарет Бейтс просто «заскакивала поздороваться». Чего тебе нужно?

Это был коренастый мужчина с открытой улыбкой и моложавым лицом, которое прорезали неожиданно многочисленные морщины. Мощные волосатые руки и толстые, как у фермера, пальцы как будто совершенно не годились для клавиш пишущей машинки.

– Мне кажется или я улавливаю в твоем тоне нотку цинизма, Мик?

– Да какая там нотка, там целая симфония. Руди, тащи Маргарет пива. И себе захвати. А вообще всем возьми. Теперь, когда пришла Маргарет Бейтс, у нас появился отличный повод выпить.

Другой мужчина, крепкий молодой индонезиец, достал три бутылки «Крушовице» из холодильника, который стоял у голой стены, точно художественная инсталляция. Слегка поклонившись, он протянул одну Маргарет.

– Слушай, Руди, ты знал, что сам Сукарно пытался затащить ее в постель? У него ого-го как стоял на нее.

– Господи, Мик, заткнись. – Маргарет улыбнулась и взяла холодную бутылку. Головная боль сменилась тупой пульсацией, было жарко и очень хотелось пить. – Это было так давно.

– Ага! Так ты признаешь!

Она повернулась к Руди:

– Не обращайте на него внимания. Это обычные сплетни. Сами же знаете, вам вечно скандалов подавай. Журналисты есть журналисты, особенно если они австралийцы.

Руди равнодушно пожал плечами, но продолжал смотреть на Маргарет.

– У меня тогда была другая работа, все было иначе. Я несколько раз встречалась с президентом на официальных мероприятиях, – начала объяснять Маргарет, сама не зная зачем. – Чем-то я ему понравилась, и он меня запомнил. А память у него прекрасная. Я дружила с его персоналом, поэтому журналисты часто просили меня назначить встречу во Дворце. А эти озабоченные (Мик с комично похотливым видом поднес бутылку ко рту и облизнул губы) распустили слухи. Вы знаете, как президент относится к женщинам. В общем, просто для справки, он всегда был со мной предельно корректен.

– Угу, – хмыкнул Мик, отхлебывая пива.

– В любом случае очень рад с вами познакомиться, – сказал Руди и опять вернулся к своей машинке.

– Так что тебе нужно от меня на этот раз, дорогая? – спросил Мик.

Маргарет взяла с его стола и начала листать тонкую книгу в расхлябанном переплете – сборник Рильке в переводе Хайрилла Анвара.

– Как по-твоему, это близко к оригиналу?

– С Жидом у него получается лучше. С Рильке он как-то слишком старается, слишком явственно хочет настроиться на его волну. А вот с Жидом нет такой неуклюжести, они как будто знают друг друга. Кстати, вот с Рембо Анвар бы прекрасно справился. У них так много общего – разгульный образ жизни, небрежно встрепанные волосы… Жаль, что Анвар его не читал. Они стали бы идеальной парой.

– Вчера в отеле «Ява» ко мне подсел Билл Шнайдер.

Мик откинулся на спинку стула.

– Черт, а я-то думал, ты пришла поговорить о Рильке. С какого перепугу ты общаешься с этим козлом? Меня от одного его имени уже тошнит.

– И вот что он мне дал. – Она протянула ему вырванный из газеты листок. – Ты что-нибудь об этом слышал?

Он окинул листок беглым взглядом.

– Ну и что тут такого? Назревает гражданская война, милая моя. Коммунистов арестовывают и убивают постоянно, и на богом забытых маленьких островах тоже. Что вообще за Пердо? Никогда о нем не слышал.

– Посмотри на фотографию внимательно. Там европеец. Вот. – Маргарет ткнула пальцем в нужное место на странице. – Это необычно. В Индонезии не так уж много иностранцев, Мик. Кто-нибудь из ваших источников должен что-то об этом знать.

Мик взял газету и снова вгляделся в нее, держа под таким углом, чтобы на нее падал тусклый свет.

– Зачем Билл Шнайдер дал тебе это?

Маргарет пожала плечами:

– Ума не приложу.

– Это кто-то из твоих знакомых, да?

– Не-а, – покачала головой Маргарет. – Понятия не имею, кто это. – Она сама не знала, почему соврала.

Мик улыбнулся и поднес бутылку ко рту.

– Хм-м.

– Честное слово, – сказала Маргарет, стараясь, чтобы голос звучал бодро (она всегда убеждала себя, что у нее отлично получается говорить бодро, а беспечно – и того лучше). Она взяла листок и аккуратно сложила его по сгибам. – Я просто подумала, что этот бедолага сидит там, всеми забытый, посольство его страны, скорее всего, даже ни о чем не знает, а его вот-вот бросят в тюрьму или, что еще хуже, в братскую могилу вместе с коммунистами. Наверное, Шнайдер просто решил, что с теми связями, которые у меня есть – ну то есть были, – я могла бы что-то сделать. Но я не могу. Времена уже не те.

Мик не ответил; на мгновение повисла тишина, и только отрывистое постукивание пишущей машинки Руди нарушало безмолвие этого душного дня. Маргарет посмотрела на листок, лежавший у нее на коленях. Шрифт расплывался, бумага замаслилась и почти расползалась от прикосновений ее влажных пальцев. Она хотела взять пиво, но это простое действие – протянуть руку за бутылкой – вдруг показалось невероятно трудным. Голова снова начала болеть, давящая тяжесть сменилась волнами покалывания в висках.

– Я хочу сказать, – наконец произнесла она вполголоса, – что просто больше во все это не лезу.

Мик улыбнулся:

– Твое пиво нагревается.

– Пожалуйста, Мик, ты можешь помочь? Мне нужно найти этого человека. Я обязана что-то сделать.

– Узнаю вечную благодетельницу Маргарет. – Он нахмурился и взъерошил обеими ладонями темные волнистые волосы, потер голову, будто та зачесалась. – Не знаю. Ребятам все труднее собирать сведения. Даже у наших местных информаторов возникают проблемы с армией. Повсюду солдаты – ищут, к кому бы прицепиться. А хуже всего то, что у нас нет возможности подкупить всех. Из Америки денег особо не поступает. Си-би-эс со мной больше не работает, Би-би-си молчит. Сейчас только Эй-эр-ти-си дает хоть какие-то заказы. Я просто не знаю, Маргарет.

– Пожалуйста.

Мик вздохнул.

– Ради нашего прошлого?

– У нас никогда не было прошлого, сердцеедка.

Она встала и изо всех сил попыталась улыбнуться.

– Мы бы поженились и завели двенадцать детей, если бы только… – И беззвучно договорила одними губами: – Ты не предпочитал…

– О, ты ранишь меня в самое сердце. Я в огне, я тень, я труп [17].

– Правда глаза колет. Позвони мне.

Она медленно направилась обратно через соседнее здание. Людей теперь попадалось больше – опрятно одетых сотрудников, которые неторопливо курсировали по вестибюлю со стопками бумаг в руках. Они смотрели на Маргарет сонными, покрасневшими глазами. Кое-кто из женщин был одет в джильбабы и укутан в платки, которые доходили до талии, пряча стройные фигуры и открывая только бесстрастные напудренные лица. Маргарет осознала, что скрип ее кроссовок – единственный звук, эхом отдающийся в прохладной пустоте. Больше ничьих шагов она не слышала, и даже отдаленный гул кондиционера смолк.

Город был белым и пыльным от жары. Она надела солнечные очки и зашагала по улице. «Леди, леди!» – окликали ее водители и тренькали звонками на своих бечаках, чтобы привлечь ее внимание. Она шла, не замечая их. Ей хотелось пройтись пешком, хотелось расшевелить тело, привести в порядок мысли и не спасовать перед нарастающей головной болью. Она миновала грязно-белый фасад католического собора, чьи шпили потерянно вздымались в небо. Стены рядом со входом покрывал тонкий слой свежей побелки, но под ней все равно читалась просвечивающая красная надпись: «Сокрушим христианских империалистов».

– Леди! – звали из бечаков. – Красавица!

Человека три-четыре ехали следом за Маргарет, не переставая окликать ее. Их крики заглушили все. Шум машин, автобусов и мотороллеров превратился в неясный, отдаленный рев, похожий на рокот моря, когда уже приближаешься к берегу, но воды еще не видно. Надо уйти от них, подумала Маргарет, двинулась через дорогу, спокойно маневрируя в потоке транспорта, и повернула на запад, к пустынной площади Мердека. Она направилась к месту строительства будущего Национального монумента независимости. Массивное основание гигантской колонны, не спеша поднимавшейся к небу, облепили строительные леса. Вокруг была разбросана монстровидная техника, безмолвная и забытая, как руины исчезнувшей цивилизации. Голая земля на площади обращалась в грязь во время сильных муссонных дождей, но теперь, после нескольких месяцев изнуряющей жары, она стала пылью, и торопливые шаги Маргарет вздымали маленькие красные облачка. Пустыня, подумала Маргарет, непригодная для жизни.