Живой мертвец - Павленко Григорий Сергеевич

— Стараюсь. Особенно когда не просят.

— Тогда будем считать, что об одном одолжении я вас уже просила. — Она чуть наклонила голову, признавая сделку задним числом. — Дом Кер аккуратен в записях. Теперь я прошу о втором.

Остановилась она у окна — будто галерея была её кабинетом, а окно — креслом для посетителей. Повернулась. Посмотрела прямо.

— Помогите мне не выйти замуж.

Капель за окном отстучала свою строчку. Айра поискала, что на такое отвечают. Улица знала слово для любого дела на свете — для этого не знала.

— Обычно просят наоборот.

— Обычно и зимы скучные.

Перо лежало за подкладкой, у самых рёбер, и было тёплым. Рука не дёрнулась — Айра даже не заметила, как её удержала: за дорогу это вошло в привычку. Пальцы она всё-таки прижала к ладони — как на льду хватаются за перила.

— Расскажите с начала. Кто решил, что решено, и что уже подписано.

— Решил дом. Подписано — ничего: переговоры идут в столице, мать ведёт их отсюда — и ведёт быстро. Помолвку объявят, когда сочтут, что пора, — а сочтут скоро: мать не любит длинных дел. — Адалис говорила ровными строками, ничего не пропуская. — Дому нужен второй голос в Совете. Я к голосу прилагаюсь.

— А сказать «нет» вы...

— Сказала. — Впервые за разговор у неё дрогнул не тон — темп. — Мать выслушала и внесла моё «нет» в расписание переговоров. Между примеркой и обсуждением стола. Оно там до сих пор значится. Исполненным.

Вот теперь стало похоже на правду. Так это и делается: рот человеку не затыкают — просто подушку, в которую он выговорился, подшивают к делу.

— Почему я? У дома Кер довольно людей.

— Люди дома Кер работают на дом Кер. — Это Адалис произнесла без горечи, как сообщают погоду. — А мне нужен человек, который умеет, чтобы события не происходили. Вы полгода делали именно это. Ни ссоры, ни истории, ни того, о чём потом пишут. Мне нужна такая же работа. Со свадьбой.

Прятала от Совета одного ректора — теперь прячь свадьбу от её собственной матери. Растём. Скоро буду всю академию прятать.

— Условие. — Айра остановилась, и Адалис остановилась тоже: слушать она умела всем телом. — Одно. Заказчик мне не врёт. Ни в большом, ни в мелочи. Соврут — уйду, и уйду в самый интересный момент.

— Дом Кер не врёт. Дом Кер формулирует.

— Вот это тоже не пройдёт.

Уголок рта двинулся. Второй раз за вечер — по её меркам, буря.

— Хорошо. Вам — не буду. Что вы возьмёте за работу?

— А что даёте?

— То же, чем платили вы. Одолжение. Без срока, без записи. Востребуете, когда понадобится.

Расписка без бумаги. Бумажные Айра в прежней жизни и жгла, и крала — эту не взять ничем. Она кивнула.

Ей был должен целый дом Совета. Вслух не похвастаешься — но про себя можно. Про себя она и похвасталась.

— Тогда о деле. Что вы умеете такого, чего не умею я?

— Ждать по правилам. — Адалис натянула одну перчатку, не глядя, с выучкой хорошей швеи. — Отказать дому нельзя. Зато можно соблюдать. Я намерена соблюдать всё: каждый обычай, каждую примерку, каждую букву. Букв много, и все они медленные. Это моя половина работы.

— Тогда с меня вторая. — Айра прикинула, как прикидывала чужие заборы: где доска гнилая. — У всякого большого дела есть карманы: туда кладут сроки, письма и чужие интересы. Найду, где карманы у вашей свадьбы. Что в них лежит — то и решим.

— Решать буду я.

Мать говорит её голосом, а она и не слышит.

— Решать будете вы, — согласилась Айра. — Лазить буду я. У нас разделение труда, госпожа Кер: так и запишем. То есть — так и не запишем нигде.

Адалис натянула вторую перчатку. Дело было сделано, и она не тратила на сделанное ни одного лишнего слова — развернулась, с той прямизной, какой в доме Кер, надо думать, учат раньше, чем ходить, и пошла назад по галерее. У поворота, не оборачиваясь, уронила в темноту:

— Доброй ночи, адептка Сол. Спите спокойно. Теперь это входит в мои интересы.

За весь разговор она ни разу не назвала жениха — ни именем, ни словом. Айра тоже не назвала. Так и разошлись — двое, не произнёсшие одного имени на двоих.

Айра осталась у окна. Достала перо — теперь было можно.

Тёплое. Значит, помнил — за всеми переговорами, за бумагами, которых у него не убавилось. Помнил её — а она тут только что взялась развалить его свадьбу. За одолжение. Без записи.

В приличных домах это называется как-нибудь длинно и по-учёному. В неприличных — короче, но при даме вслух не скажешь. Дама, к несчастью, была в наличии.

— Ты ничего не слышало, — предупредила она перо, убирая его за подкладку, и пошла обратно. У своей двери постояла: с той стороны было слишком тихо — так тихо бывает, когда человек сидит близко и очень старается дышать через раз.

Дверь она открыла быстро. Тай не успела даже отскочить — так и стояла у самого косяка, босая, с кружкой, из которой давно всё выпила.

— Я грела уши, — с достоинством объяснила Тай. — У двери теплее.

— И как уши?

— Пусто. Дверь у нас честная, ни слова не пропустила. — Тай отступила, пропуская её, и села на кровать с ногами. — Рассказывай. Всю. У тебя левая бровь работает — значит, большое.

— Меня наняли.

Тай открыла рот. Закрыла. Подняла палец, прося тишины, — и начала загибать пальцы по одному:

— Кто? На что? За сколько? И почему — ночью?

— Невеста. Чтобы свадьбы не было. За одолжение. А ночью — потому что днём её время расписано её матерью.

Пальцы у Тай кончились раньше вопросов. Она издала звук малого котла — большой она потратила ещё на перо — и легла спиной на одеяло, глядя в потолок.

— Не выйти замуж, — сообщила она потолку. — Наняли. Мою Айру наняли, чтобы человек не женился. — Она резко села. — Стой. А мы за кого? Я запуталась: невеста хорошая, свадьба плохая, жених... — Тай запнулась, покосилась и досказала дипломатично: — Жених пусть сам разбирается. Я — за нас.

— За нас, — согласилась Айра. — Спи.

— Ага, посплю. Только завтра ведёшь меня знакомиться с твоим невидимым: я подготовлюсь. — Тай улеглась, закуталась до подбородка и добавила уже из-под одеяла, почти неслышно: — Первый раз в жизни живу с человеком, у которого работа интереснее моих снов.

* * *

Свёрток Айра нашла утром в собственном сундуке, поверх зимних вещей. Волосок на крышке был цел. Свёрток — был. Открыть её сундук, не потревожив волоска, умел один человек на свете. Кому нести — она тоже знала: это ей однажды написали.

На хозяйственный двор она пришла со свёртком под мышкой. Двор работал: таскали, катили, стучали.

У колодца её зацепили пустым ведром — дужкой по локтю.

— Виноват, — буркнул работник. В землю, не ей.

— Ничего.

Он уже шёл дальше — немолодой, серолицый, шагом без спешки и без роздыха: так ходят, когда работа вместо разговора. Полные вёдра он носил без плеска, ходка за ходкой, один и молча. Лицо Айра отпустила сразу — такое лицо забываешь, не досмотрев. А вот руки отметила, мельком, рыночной привычкой: конец зимы, вода, а пальцы голые — и не красные. Даже не розовые.

Странность легла туда, где у неё лежало всё неважное. Полка была длинная.

Арден нашёлся у поленницы — единственный на всём дворе, он не делал ничего, и не делал мастерски: основательно, с достоинством, всем видом сообщая, что его дело дошло как раз до той части, где положено стоять. В нижнем городе эта стойка звалась «я от хозяина» и кормила годами. Двор обтекал его, не замечая, — как обтекают столб, на котором держится навес.

— Пойдём, — позвала она. — Знакомиться. Мои — это надолго, лучше отмучиться разом.

— Я готовился, — серьёзно отозвался Арден.

Готовился он. К Тай не готовятся. Тай случается.

В архив она вела его переходами, где с утра было пусто. В самом архиве пусто не было: Тай пришла раньше и успела занять стол, застелить его чистой холстиной и выставить корзинку, от которой на весь зал пахло корицей и сдобой. Верен уже сидел за столом и третий раз подравнивал тетрадь.