Пламенев. Книга X (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Это не дало совсем ничего. Разница между нами была не в умении и не в хитрости, а в уровне силы. Моя стена для него не была даже стеной: он продавил ее не заметив, как продавливают паутину рукой. Звезда медленно пошла внутрь, и медленность эта была хуже рывка. Маг вдавливал ее не спеша, ведя ладонью, в область сердца.

Первое касание было агонией. Я не знал, что бывает такая боль, что ее столько помещается в одну точку. Меня согнуло бы, я бы рухнул на землю, но рухнуть никто не дал: его Дух держал меня, не давая согнуться, прямым и открытым, чтобы удобнее было вдавливать.

Звезда прошла сквозь кожу и мясо, не разрывая их физически и все равно сжигая каждую клетку на своем пути, вошла в грудь и у сердца, у самого Кольца, начала разливаться, растекаться концентрированным жаром, занимая место, которого у меня для нее не было.

Я кричал бы, будь чем, но воздуха по-прежнему не было. Был только этот разлив у сердца да спокойная ладонь между лопаток, которая держала, не давая ничему сорваться раньше времени.

Сколько он так стоял, не знаю. Несколько секунд, может, дольше. Пока его воля держала звезду, та жгла, как клеймо, но не рвала и не убивала: держалась под его рукой смирно, будто на привязи. Он неторопливо довел дело до конца, до того места, какое наметил, и удостоверился, что вошло как надо.

А потом убрал руку.

Контроль ушел разом. Чужой Дух, державший меня в одном положении, схлынул так же беззвучно, как пришел, и я наконец рвано, со всхлипом вдохнул, как вынырнувший.

Ноги подломились, и я осел прямо на щербатые плиты. В центре моего Кольца теперь сидело чужое. Плотный темный сгусток, который я не звал, которого не просил, как и долг, который на меня повесил этот судья.

Но сейчас в первую очередь волновал вовсе не долг. Маг ушел, забрав с собой свою волю, что держала звезду смирно. И теперь, оставшись без чужой руки и без узды, эта горошина у меня под сердцем была предоставлена сама себе.

Холод плит ушел первым. Потом ушел сам переулок, серая щель неба над крышами, мокрый камень под ладонями — я не заметил перехода, как не замечаешь, в какой момент проваливаешься в сон.

Не стало ни верха, ни низа. Не стало и тела, лежащего где-то на улице. Остался только я и то, что сидело под сердцем.

Плотная темная горошина перестала жаться в точку и начала медленно разворачиваться, с тяжелой уверенностью прорастающего семени.

Я узнал ее не разумом, а нутром, тем местом, каким за два года привык чувствовать собственный огонь: это было пламя. Такое же, как мое, и в то же время вывернутое наизнанку. Не алое и не белое, а глухое и без света, жадное до всего, чего касалось. Звезда оказалась черным пламенем, которое просыпалось.

Из Кольца она пошла дальше. У Практика нет Вен, по которым гнал бы энергию обычный Маг, тело пропитано Духом ровно, и потому черное не потекло по конкретным дорожкам, а захватило все тело разом, как проступают чернила сквозь промокшую бумагу.

Оно дотянулось до тяжелой горячей сферы Ядра в животе, лизнуло его темной кромкой. Поднялось к тугому кому Ока в голове, которым я смотрел внутрь себя, и Око дрогнуло.

Первым внятным чувством за все это время был не страх даже, а тоскливая ясность: эта дрянь сожрет меня целиком изнутри, и я почти ничего не могу с ней сделать. Тянул к ней нити Духа, цеплял, пробовал стиснуть, а нити сгорали, не успев ничего сделать.

Очень быстро у меня ничего не осталось. Черное пламя захватило все, чем я являлся, не трогая пока только разум, да и то, казалось, что так будет продолжаться недолго. Сжимать стало нечем, держать нечем.

Но в тот момент, когда от меня почти ничего не осталось, из Кольца, с того места, где с самого прощания со Звездным жила Искра, вспыхнуло белое пламя. Я его не звал. Оно поднялось само, вспыхнуло пожаром до самого неба моего Я, и кинулось на черное пламя в яростную атаку, как кидается собака, защищая хозяина.

Белое пламя жгло Дух, выжигало чуждое, выплавляло все примеси и несовершенства, обращая чужой Дух в себя, пожирая, как обычный огонь поглощает поленья.

Но черное было того же корня, хотя и с почти полярным смыслом. Оно не сжигало, не вычищало и не переплавляло. Оно захватывало, разрушало и поглощало. И их силы оказались равны друг другу.

Они сцепились намертво, оба разом захватили все тело, каждую пропитанную позицию, и пошли друг по другу, белое по черному, черное по белому, не уступая ни пяди.

На стыке, там, где они терлись и давили, начало рождаться нечто третье. Огни не съедали друг друга, как я ждал. В самом их противостоянии, в трении одного о другое, рождалась новая энергия, не запятнанная ничем. Чистейший, девственный Дух.

Поначалу это было даже хорошо. Лишняя сила, нежданный ресурс, и я хватался за нее, как тонущие хватаются за брошенную веревку, чтобы восстановить пострадавшее от черного пламени тело.

Но очень быстро ее стало слишком много. Она прибывала быстрее, чем я успевал хоть что-то с ней делать, переполняла каждую клетку, и тело начало рваться под ее избытком.

Лопнуло что-то в плече, потом в бедре. Я ощутил, как рвутся связки, как с сухим внутренним треском уступает кость — не от удара снаружи, а от напора изнутри.

Деть энергию было некуда, как и наружу не выпустить, потому что я не чувствовал ничего внутри. Она была заперта во мне, как пар в наглухо завинченном котле. Котлом было мое собственное тело, и оно уже шло трещинами.

Выход остался один, и я понял его не рассуждением, а тем загнанным куском себя, который еще держался в адекватном состоянии. Только что вспоминал наставления Симонова о том, что нельзя продолжать прорывы, и решил про себя, что будущее важнее победы. Поспешный скачок сейчас мог вообще закрыть дальнейшую дорогу.

Но будущее не было важнее жизни. Между испорченной дорогой и смертью выбор не стоит. Если энергию нельзя выпустить и нельзя удержать, ее оставалось только потратить.

Я собрал все, что прибывало на стыке огней, и погнал в Ядро. В живот, в плотную горячую сферу, центр всей силы Практика — единственное место, способное принять такой напор и не лопнуть сразу. Ядро вобрало энергию, набухло, отяжелело, и из него, как и должно было по всем урокам Симонова, начало прорастать нечто новое.

Столп пошел из Ядра жестким каркасом, повторяя скелет, но максимально грубо, до предела упрощенно: вертикаль вдоль позвоночника, а от нее две ножки вниз и две ручки в стороны. Не каналы, не вены, а опора.

Его дело было не проводить, а держать. В моем случае — стянуть рваное тело в единый жесткий инструмент, который сможет выдержать буйство двух огней. И я гнал его вверх и в стороны, чувствуя, как линия Духа ложится в теле и схватывает плоть, словно скобы.

Шло оно медленно и криво, потому что контроля почти не осталось, потому что тело под каркасом продолжало рваться. Каждый новый отрезок Столпа я тянул через боль, не понимая толком, ровно он лег или вкось. Но это «медленно» было субъективным по сравнению с тем, как могло бы быть при полном контроле.

Потому что в абсолютных значениях новая структура росла чудовищно быстро. Огни давали столько энергии, что Столп, на который у нормального Практика уходили месяцы выверенной работы, рос во мне прямо сейчас с видимой глазу скоростью.

Наконец, каркас был завершен. Вертикаль сошлась с ножками и ручками в одну грубую фигуру, как нарисованный ребенком человечек, и в тот миг, когда структура встала целиком и я смог немного отвлечься, почувствовал, что огни стали слабее. Оба. Белое и черное, столкнувшись, дали мне Столп, но энергия все-таки не может появляться из ниоткуда. То, что рвало меня изнутри, ушло в каркас и застыло в нем.

В огнях энергия еще оставалась, и на самом деле очень немало. Первой мыслью было уплотнить ею то, что я только что собрал, выжать из кривого прорыва хоть немного качества, потому что настолько наспех выстроенный Столп был полон трещин и несовершенств.

Даже потянулся к нему, чтобы начать, и тут вспомнил, ради чего вообще выживаю. Если я выйду из этого живым, мне снова придется прятать статус Практика, имитируя Круг, чтобы ходить среди Магов, изображая одного из них.