Файролл. Петля судеб. Том 4 - Васильев Андрей

И, как обычно, она оказалась права. Минут через десять позвонила секретарша Голицына и ледяным тоном велела мне явиться пред светлые очи начальника. Ну, не напрямую, естественно, передала через снявшую трубку служебного телефона Ташу, но это ничего не меняло.

– Не отказалась бы я отправиться сейчас с вами, дражайший лидер, – чуть сузив глаза, сообщил мне Елена. – Чую, интересный разговор грядет. Но понимаю, что нельзя.

– Почему нельзя? – удивился я. – Хочешь – пошли.

– По табели о рангах не пролезаю, – вздохнула Шелестова. – Будь я вашим заместителем – тогда да. А так… Да и не стоит дразнить гусей.

– Совсем ты страх потеряла, – как-то даже обреченно вздохнула Вика. – При мне меня же подсиживать – это, знаешь ли… Даже не могу решить, какое слово лучше употребить.

– Я в начальство не рвусь, – примирительно заявила Елена, – так что ничего такого в голове не держала. Нет, правда.

– Сама не знаю, почему тебе верю, – недоуменно произнесла моя сожительница, – но так и есть. Бред какой-то…

– Ладно, пойду, – потянувшись, сообщил коллегам я. – Не стоит высокое руководство лишний раз сердить.

– А мне почему-то кажется, что срать вы на него хотели, – как всегда безапелляционно заявила Таша, – и сейчас просто развлечься желаете.

– Плюс еще на этих бедолаг поглядеть, – добавил Петрович. – Кстати, мне почему-то даже совестно перед ними стало. И это притом, что я считал, что избавился от этого чувства много лет назад, избрав стезю профессионального мизантропа.

– Ну так-то да, – поддержал его Самошников. – Пережестили мы, по ходу.

– Не торопитесь делать преждевременные выводы, – посоветовала им Шелестова. – Вы-то, добренькие, их пожалеете, а вот они, случись возможность, вас вряд ли. Уж поверьте – это еще те стервы, я их хорошо знаю. Лучше разозленную кобру погладить, чем с Галей и Полей дружбу водить. Потому лично я ни стыда, ни сочувствия не испытываю, а живет в моем сердце исключительно незамутненная радость от увиденного. А теперь давайте, осуждайте меня!

И она, стоя в середине кабинета, сложила руки на груди, а после чуть запрокинула назад голову, являя собой эдакую осовремененную копию бессмертного полотна работы Тициана. Осовремененную, потому что вместо полупрозрачной кисеи на Шелестовой был костюмчик от Джул Сандер, ну и грудь пожалуй что все же поменьше. Да и раскаяния в лице тоже не сильно много присутствовало.

Но я любоваться этой картиной не стал, поскольку мне и самому было интересно, что же такого мне Голицын сказать желает. Нет, в принципе, я еще до того, как все случилось, предполагал, чем дело кончится, но хотелось проверить свои догадки.

Если бы мне, как какому-нибудь Кожаному Чулку, пришлось бы отыскивать кабинет руководства, используя навыки разведчика и следопыта, то сегодня я справился бы с этой задачей без сложности, достаточно просто идти на запах. Вот ей-ей, не знаю, как сестры Макеевы от него избавятся, тут, по ходу, сначала надо дня три в бане отмокать, а после еще и налысо волосы на голове брить. Просто они по коридорам и лестницам всего-то разок пробежались, а возникало ощущение, что они в каждой локации не меньше дня ошивались.

А уж какой духан стоял в приемной и кабинете – вообще слов нет. Послабее, чем у нас на этаже, но все равно топор можно вешать. Но зато не пришлось испрашивать разрешения на аудиенцию, ибо секретарша со своего поста куда-то смылась.

В кабинете Голицына сестрички не обнаружились, но зато там присутствовал Сергей Сергеевич, злой до белизны лица.

– Как вы все это мне объясните? – вскочил он с кресла и стукнул кулаком по столу. – Я вас спрашиваю?

– Лично я склонен считать, что во всем виноваты «Де Бирс», – ответил я, садясь за стол. – Крюгер, Чемберлен – они так, статисты. Говорящие головы, если угодно. Дело в алмазах и только в них. Вернее, в кимберлитовых трубках. Ну и в золоте тоже, конечно.

– Что? Какие алмазы? Какое золото?

– Я просто сегодня по дороге читал статью о второй англо-бурской войне, подумал, что, может, вы тоже с ней нынче ознакомились и теперь вам интересно мое мнение. Или вы не о Трансваале, который горит в огне?

– Нет, я не о Трансваале, – явно с большим трудом сдержал себя в руках Голицын. – Я о том, что две сотрудницы редакции все выходные провели в запертом кабинете, не имея возможности из него выбраться. Это уголовное дело, господин Никифоров!

– Какое там уголовное? – отмахнулся я. – Максимум административка, да и то не факт. Да и в целом – стоит ли этим дурехам жизнь портить? Ну напились девчули, переоценили свои силы, после насвинячили немного в помещении. С кем не бывает? Я когда молодой был, еще не так козлил. Да и вы, насколько мне известно, тоже.

Ничего такого про Голицына я не знал, но, учитывая его происхождение и кое-какие рассказанные мне Шелестовой факты, не сомневался, что у кого-кого, а у него скелетов в шкафу столько, что он их, скорее всего, туда ногой утрамбовывает.

– Не валяйте дурака! – возмутился Сергей Сергеевич. – Их в кабинете умышленно закрыли! На два дня!

– Кто? И зачем?

– Не знаю. Вот вы мне и скажите.

– Вы не знаете, я не знаю, мои сотрудники тоже не знают. Они сами очень удивились, увидев эту парочку в столь… э-э-э… прискорбном виде. Вывод? Эти двое сами накосорезили, а теперь, поняв, что за совершенное придется отвечать, валят со своей больной головы на нашу с вами здоровую. Это не очень хорошо. Это неправильно. А я ведь по доброте душевной еще и клининг за свой счет вызвал, хотел девчонок не палить. Вот правду говорят – не делай добра, не получишь зла.

– Знаешь, меня очень трудно удивить, – неожиданно спокойно сообщил мне Голицын, усаживаясь в свое кресло. – Я, как ты знаешь, рос не в самой простой семье, у нас разные ситуации случались, потому много чего видеть приходилось, много чего слышать. Нет, и меня, и сестер, когда мы маленькие были, конечно, к делам не подпускали, но тут подсмотришь, тут подслушаешь… Да и сотрудники СК, когда к нам в особняк наведывались, особо в выражениях не стеснялись. Но это поначалу, потом-то извинялись, конечно. Но ты – это что-то. Ты же тля, Никифоров. Ты никто. Тебя вообще, по сути, нет. Ты как капля, которую пальцем со стола можно стереть. Откуда такая уверенность в себе?

– Потому что тебя пестовали, а я сам рос. Нет-нет, никакого трудного детства, деревянных игрушек и пьющих родителей, но я свои шишки сам с малолетства набивал, а тебе соломку всякий раз сыпали – вдруг упадешь? А когда лбом постучишься о разные углы, страх со временем уходит, – поняв, что беседа перешла на другой уровень восприятия, поменял тон и я. – Да и чего мне бояться? Что меня отсюда уволят? Даже не смешно. И место не то, чтобы за него держаться, да и у тебя, уж извини, для такого руки коротки. А что до разных пугалок, вроде «ходи и оглядывайся», так они меня класса с третьего не пронимают.

– Слова не пули, они не убивают, – кивнул начальник, – но и мы уже не дети, чтобы словами перебрасываться. А вот пулями…

Я встал, подошел к Голицыну и задушевно, как когда-то меня учил один очень умный товарищ, невероятно хорошо знавший людскую натуру и умевший до любого, даже очень смелого или очень тупого человека достучаться, произнес:

– Сергей Сергеевич, а ты уверен, что это ты решаешь, кому достанется слово, а кому пуля? И в том, что если ты меня крепко достанешь, то вот тут дырку тебе не просверлят? – Я ткнул пальцем ему прямо в центр лба. – Нет, может, все и не так, может, это только слова и не более того. А если так? Что тогда?

Ну а после кабинет начальства покинул, оставив последнее то ли в задумчивости, то ли в легком недоумении от того, что кто-то посмел его в лоб тыкать, да еще и стращать.

Само собой, никаких сомнений в том, что вряд ли мои слова до нутра его дойдут с первого раза, я не испытывал, но сам факт того, что он хоть удивился, уже радовал. Хотя, конечно, основные заморочки с этим господином еще впереди, но оно, может, и неплохо, какое-никакое, а разнообразие, биение настоящей жизни, если можно так сказать, а то эта игра чем дальше, тем сильнее мою личность поглощает. Еще чуток, и я перестану быть Кифом, окончательно превратившись в Хейгена, что никуда не годится.