Лорд Веран встал свободно, потянулся, как зритель, посмотревший интересную пьесу.
— Госпожа Вера, — сказал он, проходя мимо. — Это было занимательно. Я приду в следующий раз. Если вы не возражаете.
— Не возражаю, — сказала Вера спокойно.
— Прекрасно.
Он вышел. Старики-советники, шепчась, пошли следом. Писари собрали пергамент, поклонились и тоже вышли. Тэо у стены ослабил наконец хватку на сумке и выдохнул.
В зале остались Аэдрис, Иссара и Вера. И Тэо.
— Тэо, — сказала Вера. — Унесите образцы в кабинет. Поставьте на стол, накройте тряпками. Не разбейте. И попросите кухню готовить серную ванну к восьми вечера.
— Есть, — сказал Тэо. Поклонился. Вышел.
Аэдрис на возвышении пошевелился. Закинул ногу на ногу. Посмотрел на Веру.
— Вера, — сказал он. — Подойди.
Она подошла. Иссара тоже подошла — медленно, опираясь на трость. Они теперь стояли втроём у возвышения, в полуденном свете из окон.
— Ты, — сказал Аэдрис, — провела очень тяжёлый час.
— Я знаю.
— И сделала это хорошо.
— Спасибо.
— Не извиняйся за стиль.
— Я не извинялась.
— Веран пытался заставить тебя извиняться. Ты не извинилась. Это правильно. Не извиняйся за стиль никогда. Когда у тебя в руках чужая жизнь, у тебя не остаётся времени на извинения. Я знаю.
Вера на это не сразу нашлась, что сказать. Сказала:
— Сегодня вечером — ванна.
— Я знаю. Я буду.
— И ещё одно. Сейчас. Раз уж мы тут.
— Что?
— Я хочу посмотреть зону грудины. Целиком. Не только в области, где я брала соскоб. И я хочу посмотреть сердцевину. Глазами. Без прикосновения. Под честное слово Иссары, что это не считается нарушением правил.
Аэдрис посмотрел на Иссару. Иссара, очень медленно, посмотрела на него. Между ними прошёл какой-то взгляд, который Вера не считывала, но видела по интенсивности. Долгий. Иссара кивнула — едва-едва.
— Без прикосновения — не считается, — сказала старуха. — Это её право как лекаря.
Аэдрис, не вставая с кресла, расстегнул рубаху. Так же, как делал бы это в покоях. Только теперь Вера наклонилась и посмотрела очень внимательно — на всю переходную зону, на всю границу чешуи с кожей, на всю грудину.
И в центре — на той самой круглой зоне, прямо над сердцем, — она увидела узор.
Тонкие, тончайшие перламутровые линии, расходящиеся из одной точки, образующие что-то вроде завитка. Не язва. Не сыпь. Не воспаление. Это было нечто другое — гораздо красивее, гораздо тоньше, гораздо более сделанное, чем что-либо болезненное. Завиток. Как если бы кто-то изнутри его кожи рисовал тонким перламутровым карандашом.
— Что это? — тихо спросила Вера.
— Сердцевина, — сказал Аэдрис. — То место, где у меня жемчужина.
Вера выпрямилась. Посмотрела на Иссару.
— Иссара. Подождите. Аммар сегодня сказал — «жемчужина сердца». Аэдрис подтвердил, что у каждого дракона внутри грудной клетки растёт жемчужина. Это, я правильно понимаю, физический объект? Не метафора?
— Физический, — сказала Иссара. Сказала ровно, как будто отвечала на вопрос про погоду.
— Где конкретно она находится?
— Здесь. — Иссара показала тростью на грудину Аэдриса, не касаясь. — Под костью. Между лёгкими, чуть правее сердца. У каждого дракона — своя.
— Какого размера?
— У молодых — с лесной орех. У взрослых — с большое перепелиное яйцо. У очень старых — с куриное.
— И она растёт всю жизнь?
— Растёт.
— То есть, — медленно сказала Вера, обращаясь больше к самой себе, — вы говорите, что у дракона в средостении лежит жемчужный конкремент размером с куриное яйцо.
— Не конкремент, — сказала Иссара мягко. — Конкремент — это слово, которое ты привезла из своего мира. У нас это не камень и не болезнь. Это часть тела. У вас, у людей, есть сердце. У нас, у драконов, есть сердце и жемчужина. Это две разные вещи. Жемчужина не давит на сердце. Жемчужина не мешает дышать. Жемчужина не болит. Она просто есть.
— А как вы это знаете? Кто-то когда-нибудь её видел?
— Конечно. После смерти каждого дракона жемчужину извлекают. У нас на каждом Доме хранится коллекция жемчужин предков. У Дома Аэдриса в храме лежат двадцать две жемчужины — от всех его предшественников.
Вера переварила это. Перевела дыхание.
— Хорошо. У него в груди жемчужина. Это физический объект, который влияет на физиологию или нет?
Иссара чуть-чуть улыбнулась.
— Влияет, дочь моря. Только не на ту физиологию, к которой ты привыкла.
— Подробнее, — сказала Вера.
И в этот момент она впервые увидела, как Иссара уходит от ответа. Старуха сделала маленькую паузу — на полтона дольше, чем нужно для естественного ответа, — и сказала:
— Подробнее, дочь моря, мы поговорим позже. Не здесь. Это длинный разговор, и я не уверена, что он сейчас уместен.
— Почему неуместен?
— Потому что у нас есть пациент, у которого через несколько часов серная ванна, и тебе ещё надо к ней подготовиться. Эта тема — не на бегу.
Вера посмотрела на Иссару очень внимательно. Иссара выдержала взгляд.
— Хорошо, — сказала Вера спокойно. — Тогда сегодня вечером, после ванны. Вы придёте ко мне в кабинет. И мы поговорим. Подробно.
— Приду, — сказала Иссара.
Аэдрис, всё это время сидевший с расстёгнутой рубахой, слегка наклонил голову.
— Жемчужина — это часть меня, — сказал он спокойно. — Я не возражаю, чтобы ты знала о ней больше. Только спрашивай меня тоже, не только Иссару. Я отвечу на то, на что могу ответить.
— Спрошу. Сегодня вечером, в купальне, у меня будет два часа сидеть и слушать. Если позволите — задам вопросов.
— Позволю.
— И ещё одно, Аэдрис. — Вера наклонилась снова, к самой грудине. — Этот узор. Сердцевина. Он сейчас выглядит так, как раньше, или изменился?
Долгая пауза.
— Я не уверен, — сказал Аэдрис тихо. — Кажется, изменился. Кажется, раньше он был меньше и проще. Сейчас линии стали тоньше и сложнее. Но я давно не разглядывал свою грудь так внимательно — может быть, мне кажется.
Иссара рядом, опираясь на трость, смотрела на узор очень внимательно. И на её сухом лице сейчас впервые за все эти дни появилось выражение, которое Вера не считывала. Что-то между испугом и узнаванием.
— Иссара, — тихо сказала Вера. — Что-то не так?
Старуха не ответила сразу. Подумала. Слишком долго подумала.
— Это твоя профессиональная любознательность, — сказала она наконец. — Это похвально. Жемчужина у дракона — анатомическая особенность. Иногда узор меняется с возрастом. Не делай далеко идущих выводов.
Сказала она это ровным голосом. Но Вера, которая ставила диагнозы по голосу хозяев уже одиннадцать лет, очень отчётливо услышала: Иссара что-то знает. И не говорит.
— Иссара.
— Что?
— Я к этому вернусь.
— Я знаю, дочь моря. Поэтому и говорю — позже.
Вера на это кивнула. Запомнила. И — может быть, впервые с момента попадания в этот мир — почувствовала, что у неё в этом дворце есть теперь не одна, а две загадки: болезнь Аэдриса, и узор на его сердцевине, который изменился, и о котором Иссара что-то знает, но молчит.
— Хорошо, — сказала Вера ровно. — Я пойду готовить ванну.
— Иди, — сказал Аэдрис.
Она пошла к двери. У двери обернулась.
Аэдрис застёгивал рубаху. Иссара стояла рядом с возвышением и смотрела на него очень внимательно — как смотрит мать, узнавшая что-то важное о своём ребёнке и не знающая ещё, как ему об этом сказать.
Вера тихо вышла.
Глава 6. Первый разговор
К концу дня всё в её кабинете шло своим ходом. Тэо разложил четыре образца под тряпками с подписями. Плесень в плошках уже подсохла на поверхности, и Вера, осторожно проверив пальцем края, поняла, что колонии прижились — на трёх из семи плошек уже виднелся свежий рост. Это была хорошая новость.
«Хорошо, — подумала Вера. — Плесень растёт. Образцы взяты. Жемчужина для линзы будет через два дня. До серной ванны ещё четыре часа.»
