Искра Свободы 5 (СИ) - Нова Александр

Дорога тянулась долго. Солнце село, потом погасли последние отблески. Стало темно, на небе появилось Око Владыки. И только далеко за полночь впереди забрезжили огни Конфлюана.

Стража заметила нас издалека. Факелы на стенах зашевелились, кто-то крикнул, и тяжёлые ворота начали открываться до того, как отряд подъехал к ним вплотную. Никто не спросил ни жетонов, ни документов. Красные плащи проводили долгими взглядами, и только.

Я тихо хмыкнул. С правильной формой и нужным знаком на ней даже предъявлять жетон не требуется. Все и так боятся. Все и так стремятся угодить.

Конвой въехал в город и направился прямо к часовне.

У ворот уже ждали. Святой отец Амбросий стоял на ступенях, сложив руки на животе, и улыбался так ласково, будто встречал не инквизиторов, а дорогих родственников после долгой дороги. Свет от факелов ложился на его круглое лицо мягкими пятнами, и морщины у глаз казались добрыми.

Заместитель инквизитора спрыгнул первым. Не дожидаясь остальных, начал отдавать распоряжения.

— Агентов разместить. Старшего немедленно осмотреть. Лошадей подготовить к выезду на рассвете, — сухим голосом произёс он. — А этого арестанта в темницу. Никого к нему не пускать, не разговаривать с ним. Еды не давать.

Уже понимая тщетность попытки, я всё же открыл рот.

— Мне нужно отправить письмо.

— Ещё раз заговоришь, дальше поедешь с кляпом, — зло бросил заместитель, даже не обернувшись. Ну хоть не ударил, и то уже неплохо.

Амбросий склонился в низком, почтительнейшем поклоне. Голова ушла вниз так глубоко, что я увидел затылок и редкие седые волосы. Поклон выглядел настолько старательным, что невольно начинал казаться насмешкой.

— Всё будет исполнено в точности, как повелевают братья из Ордена, — пропел он. — Часовня де Монфоров в Конфлюане всегда к услугам Инквизиции.

Заместитель смотрел на святого отца тяжёлым взглядом со смесью презрения и брезгливого отвращения, словно перед ним не служитель Церкви, а конское дерьмо на сапоге.

Амбросий кликнул церковников. Послушники споро принялись за работу: отвели лошадей в конюшню, проводили агентов в кельи. Нашлась работа и для церковной стражи. Двое дюжих молодчиков вытащили меня из повозки и, подхватив под руки, повели вниз по каменной лестнице. Запах сырости и железа ударил в нос, а вместе с ним накатили и воспоминания. Как я уже спускался по этой лестнице в пыточную в сопровождении визитария Конрада.

В этот раз путь оказался короче и закончился в маленькой камере без окна с одной деревянной скамьёй и тяжёлой дверью, которая захлопнулась с гулким звуком, отсекая меня от внешнего мира и света факелов в коридоре. Полная темнота. Я сел на скамью, вытянул руку и почти сразу коснулся холодного камня противоположной стены. Камера была настолько тесной, что даже для одиночества в ней оставалось удивительно мало места.

Голод не отпускал. Он сидел внутри тяжёлым комком и не давал думать ни о чём другом. Даже воспоминания о пыточной быстро поблёкли перед ним. Я пытался закрыть глаза, но каждый раз, когда начинало казаться, что вот-вот провалишься в сон, желудок сжимался судорогой, и я снова оказывался в темноте, слушая собственное дыхание.

Время тянулось. Или не тянулось — я уже не различал. Остались только приступы боли в животе, короткие провалы в забытьё и неподвижная тьма камеры.

Под утро в коридоре зазвучали шаги. Мягкие, осторожные. Они приближались медленно, останавливаясь после каждого второго или третьего шага, будто незваный посетитель прислушивался, не проснулся ли кто-нибудь ещё. Ключ тихо звякнул в замке. Дверь открылась.

Полоска света разрезала темноту. Я зажмурился, а когда снова открыл глаза, несколько мгновений видел лишь расплывчатый силуэт.

На пороге камеры стоял Амбросий. С подносом в руках. На нём лежали хлеб, кусок сыра, вяленое мясо, стояла глиняная кружка и тлела тонкая свеча. Самая обычная еда выглядела роскошнее праздничного пира. На корке хлеба виднелась трещина, сыр поблёскивал на срезе, а на кружке темнела капля воды. Я замечал каждую мелочь. Запах еды ударил так сильно, что на мгновение потемнело в глазах. Желудок свело, рот мгновенно наполнился слюной, и мне пришлось вцепиться пальцами в край скамьи, чтобы не рвануть вперёд.

Святой отец вошёл, поставил поднос на пол передо мной, плотно закрыл дверь и сделал короткий, приглашающий жест.

— Не всех избирает Владыка, — сказал он тихо. — Но это не делает нас вторым сортом. Это значит лишь одно: мы служим только себе.

Амбросий произнёс фразу размеренно, с едва заметными паузами, как заранее выученный пароль.

Уверен, слова Амбросия полны скрытого смысла. Но философия и пароли «Круга Неизбранных» меня сейчас интересовали мало. Я с трудом подавил желание наброситься на еду, хватать её и заглатывать целыми кусками. Внутренние ощущения были такими, словно я неделю голодал. Так что с едой надо аккуратнее, если я не хочу получить заворот кишок. Есть я начал медленно, тщательно пережёвывая каждый кусок.

Амбросий не торопил. Он стоял у двери и наблюдал молча, его взгляд не выражал ни жалости, ни отвращения. Скорее удовлетворение человека, который вовремя сделал нужный ход.

Только через полчаса, уничтожив всё принесённое, я поднял слегка осоловевший взгляд на Амбросия.

— Ты хотел написать письмо? — спросил святой отец и протянул мне несколько листов бумаги и писчие принадлежности. — Я отправлю твоё послание сразу, как только орденские покинут Конфлюан.

Способность думать медленно ко мне возвращалась. Вместе с ней вернулась и осторожность. Тайный визит, бесплатная еда, бумага. Слишком много для внезапного приступа милосердия. Я посмотрел в глаза Амбросию и спросил:

— Почему ты помогаешь мне?

— А разве добрый самаритянин не должен протянуть руку помощи достойному человеку в трудную минуту? — с лукавой улыбкой произнёс святой отец. Он развёл руками, изображая добродушное недоумение, однако глаза оставались серьёзными. — За мою помощь ты ничего не должен. Единственное, чего я хочу, так это чтобы ты знал: «Круг Неизбранных» окажет тебе поддержку в меру своих скромных сил.

«Скромных» он произнёс особенно мягко. Так обычно говорят люди, чьи возможности значительно превосходят то, что они готовы показать.

Влезать в интриги между Владыкой и его паствой мне не хотелось. С другой стороны, я уже в них по уши. Можно было сколько угодно делать вид, что чужая война меня не касается, но её стороны почему-то упорно считали иначе. Чем закончится эта история с моим арестом, тоже совершенно не ясно. Так что поддержка серьёзной, пусть и тайной, организации мне может понадобиться.

— Спасибо, я запомню. Но ты так и не ответил на мой вопрос.

Амбросий на некоторое время замялся, потом, воровато осмотревшись по сторонам, словно хотел убедиться, что в запертой тесной камере не появился никто лишний, придвинулся ко мне. Улыбка исчезла, отчего круглое лицо сразу стало старше.

— Последний король Аверона и президент Первой Республики, Иллард Ферон, был посланником бога, — прошептал на ухо святой отец настолько тихо, что отдельные слова едва различались. — Он почти смог избавиться от влияния Владыки. Почти заставил Бога отойти от дел земных.

Слово «почти» прозвучало дважды, и во второй раз в нём было больше горечи, чем надежды.

— Я не король, — только и смог я пробормотать, несколько ошарашенный услышанным. Из всех возможных причин тайной помощи эта была едва ли не самой безумной.

— Ты пока не король, — так же тихо ответил Амбросий. Он сказал это без тени улыбки, словно обсуждал не невероятную возможность, а неизбежный этап моего будущего. — Но ты можешь стать знаменем новой Революции. Многие готовы поверить в то, что ты — реинкарнация Его Величества Илларда Ферона, и объединиться вокруг тебя.

Знаменем. Не человеком, не союзником. Знаменем. Предметом, который удобно поднять над головами толпы и не менее удобно выбросить, когда он изорвётся.

— Вряд ли умные и облечённые властью люди столь легковерны, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. Когда не знаешь, что делать, используй сарказм. Обычно работает безотказно. Но, как выяснилось, не в этот раз.