Смутное время - Костомаров Николай Иванович

Чтобы уверить гостей в подлинности Димитрия, как, разумеется, захотелось Мнишеку с первого раза, призваны были слуги, которые когда-то находились в плену в Московщине. Слуги, разумеется, говорили так, как желательно господам: уверяли пред всеми, что знали и видали Димитрия в Московщине, и клялись, что это поистине царевич. Их не спрашивали, как и где они могли видеть царевича; все верили им, потому что приятнее было верить, чем не верить, успокаивали свои сомнения, радуясь, что так скоро можно их успокоить, хотя эти свидетели не выдержали бы самой легкой критики. В южнорусском крае жило много московских детей боярских, перешедших на жительство во владения польского короля; там им давали поместья. Еще многие убежали туда от тиранства Ивана Васильевича, другие спасались от Бориса. Услышали они, что явился царевич. Им было подручно признать его за настоящего. В случае неудачи они ничего не теряли и оставались бы в том же положении, в каком находились; а в случае удачи их могло ожидать возвращение в отечество, почести и возвышение в благодарность за содействие царю в получении законного достояния. Они приезжали смотреть царевича, и те из них, которым по времени своего удаления из отечества возможно было видеть царевича, свидетельствовали перед всеми, что он истинный Димитрий, сосланный в детстве в Углич, о котором распространяли ложный слух, будто он убит. Видя, что его признают свои, поляки тем скорее успокаивали свои сомнения.

Кроме женских сетей, наследника московского престола опутывали в то же время иными сетями. Тогда было время, когда католическая пропаганда обратила сильнейшую деятельность на Московию. Чрезвычайные успехи иезуитского ордена побуждали Рим к смелым предприятиям, располагали к широким предположениям. Из отдаленных стран Японии, Китая, Индии, Америки приносились баснословные известия о быстром падении идолопоклонства и неверия, о торжестве истинной религии. В Европе протестантство уступало реакции. В Польше и Литве только что совершилось давно желанное присоединение греко-славянской церкви: Флорентийский собор переставал быть одним воспоминанием. Ничего не было естественнее побуждения следовать далее – проникнуть в Московщину и покорить власти св. Петра схизматические и языческие души этой неизмеримой страны. В Западной Европе знали, что в Московском государстве царь всемогущ, ничто не может остановить его воли: народы привыкли повиноваться ей без размышления и считать справедливым то, что царь таким почитает. Казалось, нужно только, чтоб московский государь был расположен присоединиться к западной церкви, – весь управляемый им край последует за ним. Иезуитская политика везде отыскивала слабую сторону и на нее действовала, и через нее проводила свои виды. В Польше могущественна была аристократия, на нее налегли иезуиты.

В Московии все значил царь: для успеха в этой земле и нужно во что бы то ни стало сделать царя орудием пропаганды. Уже не один раз подбиралось латинство к Москве и придавало себе больше успеха, чем сколько было его на деле. Отец царя Ивана Грозного, Василий, по поводу войны с Литвою завел сношения с римским двором, принимал папских послов, посылал в Рим своего, обращался к папе с вежливыми письмами; из этого папа и весь католический мир заключили, что московский государь уже признал власть апостольского престола [60].

В 1580 году Иван Грозный по поводу войны с Баторием обратился к папе, и тогда послан был от св. отца иезуит Антоний Поссевин. Устроивши мир московского государя с Баторием, Поссевин отправился в Москву с покушением осуществить заветное желание присоединения московской церкви. Покушение не удалось; но двукратное обращение московских государей к главе Римско-католической церкви показывало, что московские государи могут иметь необходимость в связи с римским престолом, и рано ли, поздно ли, а может отыскаться счастливый случай, когда московский государь будет поставлен в условия, благоприятные для панских видов. И католичество искало этого желанного случая. После неудачной поездки Поссевина папская политика не теряла из виду «Московии». Письма за письмами следовали к московскому государю. Сношения стали чаще. Рим следил за событиями в Московском государстве; папские нунции при польском дворе и иезуиты, рассыпанные по Литве, были его соглядатаями в этом деле. Узнавали и сообщали в Италию обо всем, что делалось в Московском государстве, соображали разные стороны: нельзя ли за то или за другое уцепиться. Малоумие Федора, ссоры между боярами, возвышение Бориса, предположения об избрании московского государя на польский престол, сношения с Персиею, подданство Грузии – все эти события обращали на себя внимание римского престола и его слуг. Важнейшим поводом к сношениям с Московским государством казался тогда вопрос о войне с Турциею, об участии московского государя вместе с католическими монархами в предполагаемом союзе христианства против ислама: в этом отношении папской пропаганде естественно было присоседиться к сношениям Австрии с Московским государством. Австрия более всех христианских держав нуждалась в образовании союза против турок, и потому ей ближе всего и нужнее всего было побуждать Московское государство ко взаимному союзу. По этому поводу папа Климент VIII отправил к царю Федору послом иллирийского прелата Александра Комулео: он был природный славянин и выучился по-русски; до того времени не было подобного, и от его посольства ожидали больших успехов. «Семьсот или восемьсот лет прошло с принятия христианства, а еще никогда не случалось, чтоб от св. престола был послан к москвитянам знающий их язык, и потому есть надежда, что вы будете орудием для большего блага св. церкви», – говорилось в наказе этому славянину. Предлогом посольства было расположить к войне против Турции в помощь Австрии. Посол должен был обещать Московскому государству завоевание Константинополя, указать, что прямое назначение московского государя – присоединить к себе единоплеменных и единоверных народов, находящихся под турецким игом, которые мало разнятся по языку от москвитян. Рассчитывали, таким образом, на подмеченную уже склонность Московского государства к расширению пределов своих владений. Но главная цель посольства была попытаться склонить царя этими блестящими надеждами к подчинению папской власти. Посол должен был действовать на высокомерие московского государя: с одной стороны, представить, как унизительно уважать духовную власть константинопольского патриарха, который получает свой сан за деньги и есть раб турецкого государя, главного врага христианства, с другой – польстить его императорскою короною, которую дать может только один папа. Славянин приготовился спорить о вере и отвечать на всевозможные вопросы о различии догматов, уставов и обрядов [61]. Этот проповедник ездил в Москву два раза; он не сделал там ничего важного, но пропаганда не оставила своего дела; надобно было искать иных путей. Федор умер. Взошел на престол Борис. Еще когда он был правителем, папа знал о нем и писал к нему вежливые письма. С переменою династии приходили в Рим неясные и двусмысленные вести. Оказалось нужным поближе узнать, что делается в Московщине. И вот в 1601 году [62] посланы были двое послов, португальцы Франческо Коста и Дидак Миранда Генрих, в Персию, через Московию, с просьбою дозволить им проехать через эту страну. Явно было для Бориса, говорит живший в Московском государстве голландец [63], что эти послы приезжали с тем, чтобы проведать, что делается в Московской земле, и узнать свойства народа, потом передать об этом сведения своему государю, римскому папе, чтобы впоследствии употребить их для своего искусства. Борис угостил их и с миром отпустил. Итак, когда за Московским государством наблюдали пристально и знали и хотели знать в подробности, что там делается, – такие события, как убийство последнего наследника прежней династии, воцарение Бориса, несчастия его царствования, нелюбовь к нему народа, наконец, слух о спасении Димитрия, не могли не приниматься в соображение при стремлении римской пропаганды проникнуть в Московское государство. Димитрий появился чрезвычайно кстати для нее; да и для него в его положении она была необходима. В Польше было время господства сильной католической реакции. Протестантское вольнодумство падало. Иезуитское воспитание переделывало молодое панское поколение в верных слуг св. престола. На польском престоле царствовал король, глубоко преданный католичеству. Чтоб снискать себе поддержку в Польше, Димитрию выгодно было показаться готовым принять католичество и обещать его ввести в Московское государство, а католической пропаганде отыскивался наконец самый счастливый и удобный случай для ее видов; то, о чем она помышляла, сбывалось: царь московский расположен к католичеству и, следовательно, введет его в своих владениях. Не видно ни из чего, чтобы Мнишек был очень ревностный папист: но, как практический человек, он должен был сразу понять, что самая верная надежда Димитрию от короля и католической Польши будет тогда, когда в молодом царевиче заметят готовность быть орудием католической пропаганды. Ксендзы принялись за Димитрия; дамы им помогали. Царевича пленяли обаянием богослужебного великолепия. Ксендз Помасский, духовник королевский в Самборе, расточал пред ним доводы своей учености. Претендент понял, что пред ним сила и ей надобно угождать; и зато за каждое слово, сказанное им дружелюбно о Римско-католической церкви, и духовные, и светские восхваляли его ум, дарования, красноречие; кричали, что все в нем показывает истинное царственное происхождение, что долг справедливости и человечества побуждает всякого помогать ему, и заранее пророчили московской державе счастье и величие, когда над нею воцарится такой мудрый государь. Его побудили написать письмо к папскому нунцию Рангони, жившему в Кракове, и искать его покровительства. Кругом царевича все твердило, что если он приобретет его благосклонность, то успех несомненен; нунций напишет святому отцу, а слово святого отца все может – вся Польша пойдет за него.