Двадцать два несчастья 11 (СИ) - Сугралинов Данияр

— Правильно подтолкнуть организм… — задумчиво повторил я. — Интересная формулировка. Очень верная. Как подтолкнешь, туда и направится.

— Казик образно, — прогудел Михайленко. — У людей в возрасте все и так на грани, любая мелочь срабатывает. Стресс, погода, переутомление. У Сергея Николаича последние месяцы было все сразу.

Стресс… Был стресс, конечно, куда без него, если ты много работаешь и каждый день оперируешь, дома капризная молодая жена, требующая внимания, а еще дети не хотят с тобой общаться. Не говоря уже о склоках в научных кругах, где своих подковерных игр всегда хватало. Но это все было привычно.

— Понимаешь, Сережа, — устало сказала Ирина, не отрывая глаз от бокала в руке. — Сергей Николаевич сильно страдал после смерти первой жены Беллы. Я всегда понимала, что он не будет любить меня так же, как ее. А тут еще дети от него отвернулись. У него сын в Чехии, тот вообще его проклял. Дочь Маруся, ну, ты ее знаешь… Та еще хуже себя повела. Все это раздирало его, и когда он уставший приходил домой… срывался на мне. Так что, даже если бы он не пошел на операцию… если бы еще пару месяцев так пожил, он бы и без аневризмы лопнул.

Ирина, конечно, сильно преувеличивала. Я никогда не повышал на нее голос и уж тем более не поднимал руку. Но, бывало, когда сильно уставал после работы, просто просил оставить меня в одиночестве. Возможно, в глазах молодой женщины, дожидавшейся мужа с работы, это выглядело как «срывался на мне». Но я просто желал в такие моменты немного покоя, чтобы дать утомленному мозгу передышку.

В этот момент Ирина отставила бокал, положила локти на стол и спрятала лицо в ладонях. Эмпатический модуль подтвердил, что она не играет и искренне жалеет покойного мужа, то есть меня, и это был первый ее живой жест за вечер. И первый момент, когда я ее против собственной воли на секунду тоже пожалел.

— Понимаю, Ирина Павловна, — сказал я. — Сочувствую вам.

— Спасибо. — Она кивнула.

Я взял свой стакан и сделал глоток минералки, после чего копнул в другую сторону:

— Слушайте, Роман Александрович… Казимир Сигизмундович… А что вообще от меня нужно? По-честному. Я, конечно, подумаю еще про то, чтобы перейти под ваше научное руководство, но вы же не только за этим меня пригласили.

Ирина заливисто рассмеялась.

— Сереж, ну ты и жук! А не такой простой, оказывается!

Лысоткин подмигнул ей и повернулся ко мне.

— Молодец, парень, — сказал он. — Прямо, в лоб и по делу. Что ж, по делу так по делу. Видишь ли, Сергей Николаевич Епиходов всю жизнь работал как старая школа: часть данных в институте, часть дома, часть разбросана по ученикам в каких-то полевых дневниках и лабораторных журналах. Тебе, как ученику, он тоже что-то передал, ты же показывал накануне на совете по Кабановичу? Ну вот, подозреваем, что ты не все показал, что у тебя есть и еще данные и идеи, так? Да ты и сегодня нам это подтвердил. Но самому тебе не пробиться, а Терновский дурак, у него много врагов. С нами у тебя, Сережа, большой шанс вознестись быстро и надежно. С Борькой — хрена лысого. Я доступно изъясняюсь?

— То есть вам нужны эти материалы?

— Нам нужны, Сережа, нам, — вальяжно поправил меня Михайленко.

— Материалы есть, — сказал я. — Но не в Москве.

— Где? — мгновенно спросил Лысоткин.

— В надежном месте. Казимир Сигизмундович, я не идиот. Отдам вам материалы, и на фиг я вам не сдался. Все, что вас интересует, находится здесь, — сказал я, показав на свою голову, и посмотрел Лысоткину в глаза.

На секунду там вспыхнуло что-то, что эмпатический модуль обозначил коротко: злобную алчность. И вот это меня заинтересовало больше всего. Лысоткин и Михайленко неизменно демонстрировали, что у них ассоциируется с моими данными: власть, могущество и богатство. Похоже, за пару часов за столом с ними я выяснил больше, чем ребята Караянниса за месяц.

— Хорошо, Сережа, — медленно сказал Лысоткин. — Мы это уважаем. Когда у нас будет договоренность, мы поработаем вместе. Соавторство, доли, все по-человечески, по-людски.

— Все будет как полагается, — добавил Михайленко, не уточнив, как именно, по его разумению, полагается.

— Должность, — начал я перечислять свои условия. — Соавторство в статьях и публикация их в ведущих научных журналах. Помощь в написании и проталкивании через ученый совет моей монографии. Участие в зарубежных экспедициях. Стажировка за границей. Защита кандидатской. Деньги. Жилплощадь в Москве. Работа в хорошей клинике.

— Все устроим, — торопливо кивнул Михайленко, чем окончательно подтвердил, что в их связке именно он тот, кто принимает решения.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думай, — опять кивнул Михайленко. — Только недолго… Завтра желательно дай какой-то ответ, а непосредственно двигаться начнем уже после Нового года.

— Хорошо, — сказал я.

— Ну ладно, ребята, — сказал толстяк, поднимаясь. — У меня завтра с утра плановая операция, так что я поехал. Казик, тебя подвезти?

Лысоткин кивнул и ухмыльнулся.

— До Кутузовского, Рома.

Ух ты… Лысоткин жил в другом месте, это я знал точно. Значит, жаждал продолжения банкета… Хм… Может, у него там любовница?

Тем временем Михайленко махнул официанту, что-то шепнул и не глядя расплатился картой.

— Сережа, — сказал Лысоткин, поднимаясь и крепко хлопая меня по плечу. — Поверь, такие двери открываются за жизнь один раз. Я тебе не угрожаю, ты не подумай. Я просто говорю как есть.

— Понимаю, — сказал я. — Спасибо за ужин.

— Это Роману Александровичу спасибо, — усмехнулся Лысоткин. — Он сегодня щедрый.

Михайленко надел пальто, которое подал ему официант, поправил воротник. Потом подошел ко мне, наклонился и тихо сказал:

— Сергей, у меня такое ощущение, что я тебя знаю гораздо дольше. Где я тебя мог видеть?

— По телевизору?

— Ты про то ток-шоу? Не, я о другом. У меня ощущение, что я тебя очень давно знаю.

— Мы с вами раньше точно не встречались, Роман Александрович, — сказал я. — Я до этого года из Казани вообще не высовывался. Ну разве что на конференции в Самаре дважды был. Но там она для молодых ученых, так что не знаю…

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он и ушел.

Лысоткин похлопал меня по плечу и двинулся за ним.

Мы с Ириной остались одни. Она сидела так, словно собиралась продолжить вечер. А я, сначала решив с ней распрощаться, вдруг передумал. Потому что по ней эмпатический модуль теперь выдавал кое-что новенькое.

Все тот же расчет по отношению ко мне, легкое удовольствие от приятного вечера и фоном кое-что еще.

Предвкушение.

Глава 8

После того как Михайленко и Лысоткин уехали, Ирина долго молчала, просто смотря на меня искрящимся взглядом. Глаза ее блестели в полумраке интимного освещения ресторана.

Я не стал отворачиваться, глядя на нее чуть насмешливо, с вызовом, считывая ее нехитрые желания, и тогда отвернулась она. Посмотрела в окно, за которым плотными хлопьями шел снег. Потом откинулась на стуле, закрыла глаза и помассировала шею.

— Господи… — сказала она, обращаясь непонятно к кому. — У меня шея как каменная. — И капризно добавила: — Я из-за тебя, Сережа, пропустила свой массаж.

— Из-за меня?

— Ну да, я же тебе с обеда названивала, а ты все не отвечал! Парился там в своей бане, а я осталась без спа!

— Ну извини, — сказал я, прекрасно понимая, к чему она ведет.

Это была ее постоянная тактика — сделать из себя жертву, завиноватить тебя, а потом в качестве компенсации заставить сделать что-то, что нужно ей.

— Сереж. — Ирина снова демонстративно потерла шею. — Разомни мне плечики, а? Раз уж ты сам виноват, что я в спа не успела.

В ее логике это был двойной удар: получить то, что ей хочется (не массаж, а желаемое развитие ситуации), и вроде как подарить мне доступ к комиссарскому телу, за что я, конечно, тоже буду должен. Ну а если откажусь, то вообще попаду, ибо такое не прощается, и отказом опущу себя настолько ниже плинтуса в глазах Ирины, что выбраться оттуда смогу лишь за бриллиантовое колье. Такая вот многоходовочка от моей бывшей благоверной.