Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

Это была гениальная и безумно рискованная тактика. Мы подошли к стеклянной перегородке, за которой рыдала Бриджит, и Кайл взял сифон.

– Ваша задача провести меня к точке, где ее собственное горе соприкасается с каналом проклятия. Я введу сгусток точно в это соединение. Вы должны будете удерживать фокус, пока я буду перенаправлять потоки. Готовы?

Я была не готова. Я была истощена, напугана и в глубине души хотела только одного – чтобы этот день закончился. Но я кивнула.

Работа с Бриджит была пыткой. Ее детское горе, усиленное проклятием, било в меня, как таран. Я чувствовала щемящую тоску по кукле, оставшейся в старом доме, страх из-за криков родителей и безысходность от бесконечных слез. Я вела Кайла сквозь этот ураган, мои пальцы дрожали, указывая на невидимые точки в воздухе над телом девочки.

Доктор Дормер работал с холодной  безупречной точностью. Серебряный сифон в его руке вошел в энергетическое поле, и темная субстанция из сферы потекла по нему, как густой сироп.

На моем внутреннем экране я увидела, как черный канал проклятия дрогнул, почувствовав новую печаль, и потянулся к ней. Связь с остальными членами семьи на мгновение ослабла. Отец затих, мать моргнула, а мальчик перестал биться головой.

– Вперед! – скомандовал Кайл. – Разрывайте нити! По одной, начиная с самых тонких!

Это была работа на износ. Мы метались между койками как сумасшедшие. Я находила черные нити, а Кайл рассекал их своим лучом-скальпелем.

Каждый разрыв отдавался во мне глухим ударом, как будто рвали кусок моей собственной души. Потом, когда сеть была разорвана, пришлось заниматься каждым по отдельности: гасить взрывные импульсы в отце светом насильственного покоя, пробивать психический панцирь матери тончайшей иглой воспоминаний о счастье, останавливать ритмичное саморазрушение мальчика установкой ментального стоп-крана.

К полудню я была полностью опустошена. Ноги едва держали меня, в ушах стоял звон, а внутри была выжженная черная пустота. Семья, измученная, но свободная от связывающего проклятия, наконец погрузилась в естественный исцеляющий сон. Бриджит с введенным в ее поле искусственным сгустком печали перестала плакать и тихо всхлипывала, засыпая.

Проклятие теперь питалось бутафорским горем, медленно расходуя себя впустую.

Мы вышли из блока, и я, не помня как, оказалась в туалете для персонала, где меня вырвало – просто от переизбытка чужой боли, от усталости, от всего. Я ополоснула лицо ледяной водой и смотрела в потрескавшееся зеркало на свое отражение: бледное, с синяками под глазами, с безумным блеском в глазах.

Отличный подарок на девятнадцатилетие.

Когда я вышла, Кайл ждал меня в коридоре. В руках у него был не прибор и не папка, а обычный сверток в коричневой бумаге, перевязанный бечевкой.

– Лина, – сказал он тихо. – Мне жаль, что все получилось вот так.

Я только помотала головой, не в силах говорить. Что тут скажешь? У нас есть долг, и его нужно исполнять всегда.

– С днем рождения, – Кайл протянул мне сверток. – Не думайте, что я забыл о нем.

Я замерла, уставившись на сверток. Это было так неожиданно, так не в его стиле, что я на секунду подумала, не галлюцинация ли это от переутомления.

Глава 9.1

– Ваш отец, в одном из своих немногих писем с требованием улучшить условия, упомянул дату, – сухо пояснил Кайл, и в его глазах мелькнуло смущение. – Честно говоря, я не мастер в выборе подарков. И учитывая обстоятельства, это, возможно, самый неподходящий подарок в мире. Но он полезен.

Я развязала бечевку дрожащими пальцами, и в руках у меня оказалась книга. Переплет был из темной, почти черной кожи, украшенной серебряными насечками в виде сложного запутанного узора, чем-то напоминающего паутину. Страницы были пустыми и совершенно чистыми, из плотной желтоватой бумаги высшего качества.

– Это дневник? – спросила я.

– Не совсем. Это поле для упражнений и защита. Кожа пропитана составом, отталкивающим низкочастотные энергетические воздействия – случайные сглазы, эмоциональный вампиризм толпы. Серебро в узоре стабилизирующая матрица. Когда вы вносите сюда свои наблюдения, схемы, описания случаев, книга будет накапливать ваш опыт и, в какой-то мере, экранировать ваше сознание от обратных ударов. Как броня для ума.

Я перебирала страницы, ощущая под пальцами их бархатистую живую фактуру. Это был не просто подарок врача, ученого и наставника – в нем была и забота настоящего друга.

– Спасибо, – улыбнулась я. – Это самый лучший подарок.

– Вряд ли, – Кайл улыбнулся в ответ. – Лучший подарок – это, наверное, какая-нибудь бриллиантовая парюра.

– Мне она точно не нужна, – сказала я искренне. – Спасибо.

Наши взгляды встретились. В серо-зеленых глазах, уставших и глубоких, плескалось что-то теплое и беспокойное одновременно. Кайл смотрел на меня не как на ученицу или ассистентку, а как на  Лину, девушку, у которой сегодня день рождения.

– Есть еще кое-что, – сказал он нерешительно, что было для него крайне нехарактерно. – Если, конечно, у вас остались силы. И если это не кажется вам полным безумием после всего.

– Что? – спросила я, прижимая книгу к груди.

– Пойдемте со мной.

Доктор Дормер повел меня не в палаты и не в кабинет. Мы поднялись по узкой лестнице в самом конце коридора, о которой я и не подозревала. Она вела на небольшую плоскую часть крыши между двумя башенками здания.

Дверь открылась, и я ахнула.

Кто-то подготовил здесь настоящий пир! На старых, но чистых половиках стоял небольшой столик и два складных походных стула. На столе красовался простой и очень аппетитный ужин: холодная курица, хлеб, сыр, яблоки и бутылка темного, почти черного лимонада. Но главным был вид.

Отсюда, с высоты, открывалась панорама Лондона, тонущего в вечерних сумерках. Золотисто-розовые полосы заката цеплялись за шпили церквей и фабричные трубы, отражались в темной ленте Темзы. Воздух был холодным, чистым и пах дымом и свободой – тем самым запахом большого города, который я почти забыла, живя в больничных стенах.

– Я иногда прихожу сюда, – тихо сказал Кайл. – Когда становится совсем тяжело. И вы тоже приходите, Лина. Теперь это и ваше место.

Я не могла говорить. Подошла к парапету, положила на холодный камень ладони и вдохнула полной грудью. Я смотрела на огни, зажигающиеся в окнах, на клубы пара из труб, на темный силуэт собора Святого Павла вдалеке, и ледяная пустота внутри медленно заполнялась чем-то теплым и светлым.

– Спасибо, – снова сказала я, обернувшись к доктору Дормеру. – Это самый лучший подарок на день рождения.

Мы сели за столик. Ели молча, но это молчание было не неловким, а умиротворяющим. Кайл налил мне лимонада и слегка приподнял свой стакан.

– Ваше здоровье, Лина. И пусть следующие девятнадцать лет будут счастливыми. И еще много-много раз потом.

Мы выпили. Лимонад был кисло-сладким и очень холодным.

– Я буду записывать все, – сказала я, покосившись на подаренную книгу. – Это будет мой больничный дневник. Внесу сюда историю каждого пациента.

– Не каждого, – тотчас же предостерег доктор Дормер. – Некоторые вещи лучше не держать даже в защищенной книге. Но ваши ощущения, ваши открытия – да. Это сделает вас сильнее.

Стемнело окончательно. На небе зажглись первые звезды, а мы сидели и смотрели на город.

– Знаете, – сказала я вдруг. – Когда-то я думала, что в девятнадцать буду на балу. Или, по крайней мере, в театре. С отцом и с кавалерами.

– А теперь вы на крыше проклятой больницы с усталым доктором и холодной курицей, – закончил Кайл.

– И знаете, что? Мне здесь нравится больше. Потому что это настоящее. Потому что я делаю что-то важное. И я не одна.

Последние слова повисли в холодном воздухе. Кайл ответил не сразу.

– Да. Вы теперь не одна, Лина. Это, пожалуй, главное.

Мы просидели так еще с час, пока окончательно не похолодало. Кайл рассказал о том, как впервые попал на эту крышу много лет назад, будучи таким же измотанным и запутавшимся. Я рассказала ему о своих глупых мечтах из пансиона и как боялась не оправдать ожиданий отца.