Восьмерки - Миллер Джоанна

– Она расстроилась. Пойдемте лучше за ней, – предлагает Дора, убирая еду.

То, что сказала мисс Страуд, – это же правда? Они все искалечены. Но она не может позволить себе думать так, иначе просто сойдет с ума. К тому же всегда есть кто-то, кому еще хуже. Какое право она имеет жалеть себя? Нужно сказать спасибо, что не сидит в инвалидном кресле. И все же хорошо бы однажды взглянуть на небо, на картину, на цветок и полюбоваться ими просто так, не испытывая ни ужаса, ни стыда. Но в этом дивном новом мире, как она успела понять, чувство вины растворено повсюду, неотвязное и неизбежное, как воздух.

– Завидует, ведьма старая, – ворчит Отто, хватая плед за один угол.

Серебряная булавка отлетает к кромке воды.

– Булавка… – охает Дора.

– Да бросьте вы ее, – рявкает Отто.

Зубы у нее так крепко сжаты, что на щеках подрагивают мускулы. Она поднимает с земли велосипед, запихивает плед в корзинку и стремительно катит прочь. Дора торопливо обшаривает высокую траву в поисках булавки, но не может ее найти. Она не понимает, почему Отто так расстроилась из-за преждевременно закончившейся прогулки, но собирает свои вещи и спешит за ней.

После ужина они снова, как обычно, собираются в комнате Отто.

– Думаю, мы все заслужили по бокальчику, – говорит Отто, подавая шампанское на изящных стеклянных блюдцах.

Никто не отказывается, хоть это и против правил. Выпивают по бокалу, по второму… В общем, пьют и пьют, почти без разговоров, и Дора чувствует, как приятно тяжелеют язык и нижняя челюсть.

Молчание нарушает Марианна:

– Я никак не могу перестать думать об этом бедняге.

Она морщится, делая глоток, но пить не перестает.

– А с виду был совершенно нормальный, – замечает Беатрис. Она сидит на полу и листает журнал «Пан». – Мозг – такая странная, хрупкая штука. Мой отец читал статью о человеке, у которого после войны развилось отвращение к газетам. Чуть только в руки возьмет или запах почувствует, как его дрожь пробирает от страха.

– Наверняка и с телеграммами бывает то же самое, – говорит Дора, и, хотя перед глазами у нее тут же встает образ матери в холле Фэйрвью, прижимающей к груди телеграмму, на этот раз она ничего не чувствует. Какое же облегчение – вырваться из дома после этих двух лет, разговаривать с женщинами, которые ее всерьез слушают, которые смотрят на мир совершенно иначе, чем ее мать.

– Жизнь ужасно коротка, а человеческое тело такое непрочное. Удивительно, что мы вообще еще здесь, – добавляет она, проводя указательным пальцем по выгравированному на бокале греческому меандру. Кончик пальца покалывает.

Отто поворачивается к ней, прищурившись.

– Что там происходит в вашей невозможно очаровательной головке, Гринвуд?

– Вы не беспокоитесь о том, удастся ли вам выйти замуж? – спрашивает Дора. – Моя мать только поэтому и согласилась отпустить меня сюда – потому что здесь мужчин больше, чем женщин. Сказала, что это мой последний шанс.

Этот невысказанный вопрос, долго висевший между ними, постоянно тяготил ее – и шампанское, кажется, заставило его вырваться наружу.

– Я и не хочу, – отвечает Марианна. – Теперь уже не хочу.

– Я уж лучше не выйду замуж вовсе, чем свяжу жизнь с каким-нибудь идиотом, – заявляет Отто, откинувшись в кресле, запрокинув голову и закрыв глаза.

– Если я не выйду замуж, мне придется жить с родителями, а когда они умрут, близнецы не захотят терпеть меня в доме, – вздыхает Дора.

Отто поглаживает ее по подбородку.

– К тому времени у вас уже борода вырастет.

– Не могу я жить с мамой. Не могу, и все, – признается Дора.

– По статистике, две из нас останутся старыми девами. Но я не думаю, что это будете вы, Дора, – искренне говорит Беатрис. – Слишком уж вы… цветущая.

Остальные разражаются смехом.

– Цветущая или нет, но, если верить газетам, мне одна дорога – миссионером в одну из колоний, – отвечает Дора.

– В Канаду, – добавляет Марианна и тихонько икает.

– Вам не обязательно жить с родителями, вы можете делать все, что захотите. Работать, снимать комнату, самостоятельно оплачивать свои счета. – Беатрис растягивается на полу и подкладывает под голову бархатную подушечку с бахромой. – В Лондоне многие женщины…

– А я не хочу быть независимой женщиной, – перебивает Дора. – Я хочу быть матерью, женой, хочу иметь большой уютный дом.

– Учительницей, – вставляет Марианна. – Таков мой план. У нас ведь не вечно будет пасторский доход.

– Дора, вы можете жить со мной, – предлагает Отто. – Две старые девы, поселимся в избушке в чаще леса и будем пугать детишек своим неприглядным видом.

– Да, Отто, уж вы-то такая неприглядная, смотреть жалко, – замечает Дора.

Отто посылает ей воздушный поцелуй.

– Беспокоиться надо о таких женщинах, как Мод, вот о ком, – говорит Беатрис.

– Мод тоже может поселиться с нами в избушке, – фыркает Отто.

Дора встает и тянется к бутылке, стоящей на каминной полке.

– Знаете, меня здесь не было бы, если бы мой брат остался жив. Папа и думать бы об этом не захотел, но гибель Джорджа совсем его подкосила, – говорит она, неумело наливая себе шампанское. – Как же меня злят эти правила: в комнаты можно заходить только братьям, только братья могут покатать девушку на лодке. У нас больше нет никаких братьев, черт возьми, и даже если бы мой брат захотел зайти ко мне в комнату или покатать меня на лодке, то катать было бы некого – меня здесь не было бы.

– Сядьте-ка, Гринвуд, пока не упали. – Отто усаживает ее рядом с собой на ковер.

– Мы должны использовать все возможности. Это все, что в наших силах, – говорит Марианна.

Отто заглядывает в коробку из «Селфриджес», выложенную черной папиросной бумагой, и достает оттуда расшитое бисером зеленое платье без рукавов, с глубоким V-образным вырезом и заниженной талией.

– Как вам?

Дора поглаживает слои изумрудного шелка и шифона.

– Наряд для модной красотки, – говорит она, зарываясь лицом в ткань. Материя пахнет сандалом, ванилью и деньгами.

– Возьмите, примерьте, завтра назад принесете. – Отто бросает ей платье.

Дора знает: ее мать пришла бы в ужас, узнав, что она надела на себя чужую одежду, но ее порядком утомили эти скучные провинциальные правила. Все чаще она задается вопросами: что сказала бы Отто, что сделала бы Отто? Отто – вот мерило того, на что способна новая Дора. Отто не из тех, кто живет прошлым.

– Сейчас же и примерю!

Дора с гримаской осушает бокал, идет в соседнюю комнату, стаскивает с себя юбку и блузку и накидывает платье через голову. Оно сползает вниз и застревает на бедрах. Дора пытается стянуть его тем же путем, но слои ткани путаются, бусины царапают нос и подбородок. В темноте она не может найти пуговицы. Что-то – может, как раз пуговица – зацепилось за волосы. Дора теряет равновесие и, вскрикнув, падает на кровать. Лежит, дыша сквозь ткань, пока комната не перестает раскачиваться.

Она – ярко-зеленая бабочка в коконе, переживающая метаморфозу. Но где же все-таки эти чертовы пуговицы?..

– Ну же, Гринвуд, дайте нам взглянуть, – доносится откуда-то издалека голос Отто.

– Целую вечность вас ждем, – вторит ей Беатрис.

«Влипла, влипла, влипла», – напевает про себя Дора. Через несколько мгновений ее грезы прерывают чьи-то руки, осторожно ощупывающие кокон снаружи.

– Не шевелитесь, – говорит Марианна. – Тут придется повозиться.

9

ДЕНЬ ГАЯ ФОКСА

СЦЕНЫ ИЗ ЖИЗНИ ОКСФОРДА

Впервые с 1914 года 5 ноября была предпринята попытка возродить традиционные оксфордские встречи студентов с горожанами. С семи утра толпы людей начали собираться у Карфакса, на Корнмаркет-стрит и в Сент-Джайлс. Весьма шумные сцены можно было наблюдать на Хай-стрит, где развели костер и сожгли «Гая».

Из окон домов по обеим сторонам Хай-стрит запускали фейерверки, и движение на какое-то время почти остановилось. Из колледжа вынесли кресло, которое затем сожгли в присутствии огромной толпы. Студенты заполонили рестораны. Девушка в розовом шарфе на балконе отеля «Корнмаркет» привлекла к себе всеобщее внимание, и ей предложили произнести речь о дипломах для женщин.