Путь Наставника (СИ) - Ан Игорь

— Глеб, значит, — хмыкнул он, помолчал, внимательно разглядывая меня. — Ладно, Глеб. Вопрос у меня к тебе. Что мне с вами сделать?

Я лежал в грязи, чувствуя, как болит каждая клеточка тела. Одно ухо заложило, во рту был привкус грязи и крови. Я провёл языком по зубам. Парочка, кажется, шаталась.

Гриша рядом едва дышал, но держался, всё так же упрямо смотрел на пиджака. А тот ждал моего ответа. Серьёзно глядел на меня и ждал, что я ему скажу.

— Отпусти, — произнёс я. — Зачем нам война между уличными? Мы все в одной лодке плаваем. Для чего друг друга бить? Нужно думать, как вместе выживать, а не как кому-то морду начистить.

Кто-то из свиты пиджака присвистнул, засмеялся.

— Философ хренов, гляди-ка, — сказал он.

Но пиджак не засмеялся. Наоборот, зло шикнул на болтуна. Пиджак смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то меняется. Уважение? Возможно. Крошечное, едва заметное, но — уважение. Кажется, ему запомнилось, как я дрался. Похоже, он из тех людей, кто готов уважать сильного противника. И это было отлично. С тем, кто не понимает разницы между отморозком и бойцом, говорить не о чем.

— Ладно, — вдруг легко произнёс пиджак и резко поднялся. — Валите. Но чтобы я вас здесь больше не видел. Скажете Бивню — в следующий раз ваши ряды поредеют. Насовсем.

Пиджак отряхнул колени.

— Валите, — повторил он. — Чтобы только пятки сверкали.

Слова звучали угрозой, но я понимал, что он делает это лишь для того, чтобы выглядеть грозным в глазах своих пацанов. Он обязан был оставить последнее слово за собой и он это делал.

Я с трудом поднялся. Тело болело так, что каждый вдох отдавался в рёбрах. Руки дрожали, ноги подкашивались, но я стоял. Гриша тоже поднялся — пошатываясь, держась за стену.

— Идём, — сказал я ему тихо.

Мы пошли к выходу из переулка. Побитые мной ребята смотрели на меня волками — зло, обиженно, с желанием поквитаться. Но пиджак сказал «валите», и они молчали, отпуская нас.

Мы вышли на набережную и зашагали быстро не оглядываясь.

Сердце колотилось выстукивающим дробь барабаном. Адреналин всё ещё кипел в крови, но боль уже начинала брать своё. Каждый шаг отдавался в ушибленных рёбрах, в разбитых костяшках, в голове, которая раскалывалась на части.

— Быстрее, — прошептал Гриша, — пока не передумали.

Я согласился с Гришей, не стоило испытывать судьбу.

Мы ускорились, хотя идти быстрее было почти невозможно. Я окинул Гришу взглядом — парень был весь в грязи и крови. Лицо рассечено, губа разбита, на лбу — огромная ссадина. Рубаха порвана, штаны в грязевых разводах.

Я и сам выглядел не лучше.

Мы прошли квартал, второй. На улицах становилось светлее, появлялись люди. Кто-то косился на нас с опаской, кто-то с брезгливостью, но никто не окликал, не задавал вопросов.

Я замедлил шаг и остановился.

— Стой, — сказал я Грише.

Он обернулся, недоумённо глядя на меня.

— Посмотри на нас, — я показал на его одежду, потом на свою. — Теперь с толпой не слиться. Сразу видно, что мы только что из драки или из подворотни вылезли. Привлечём внимание — и всё, хана. Надо уйти в тень.

Гриша посмотрел на себя, провёл рукой по лицу, стирая кровь. Грязь размазалась ещё сильнее.

— На Северную Заставу в таком виде лучше не идти, — согласился он. — Там патрулей много, заметят, вопросы задавать начнут. Сто пудов остановят.

Он помолчал, потом добавил:

— Но и пустыми возвращаться нельзя. Кость не примет. Два дня подряд пустые. Бесполезных держать никто не будет. У нас не благотворительное общество. А Кость с Бивнем не меценаты.

Я слушал Гришу и думал: откуда только слова-то такие берутся. Наверняка слышал от кого-то, теперь повторяет. А значит, это были не его придумки. Скорее всего, так оно и было. Бесполезных никто кормить не станет. Но об этом и так можно было догадаться. В этой стае каждый должен был приносить пользу. Еда, добыча, информация — если ты ничего не даёшь, ты становишься обузой. А обузу… не держат.

— Значит, сначала нужно привести себя в порядок, — сказал я. — Смыть грязь, кровь. Постирать одежду. А потом уже думать, куда идти.

Гриша кивнул, но я видел — он ещё не мог понять, что делать. Драка не выветрилась из организма.

— Где тут помыться можно? — спросил я, стараясь привести Гришу в чувство.

Он подумал, потом лицо его просветлело.

— Есть одна бабка, — сказал он. — Она помогает иногда. Мы для неё мелкие поручения исполняем — то дров принести, то воды натаскать. А она… ну, может помочь.

— Чем помочь? — уточнил я.

— Место есть где помыться, — Гриша понизил голос. — кровь, грязь стереть. Шмот постирать. Только…

Он запнулся.

— Только у неё внучок когда-то в речке утонул. Она с тех пор немного сбрендила. Когда приступы случаются — за внучков всех принимает. Тогда пускает и помогает. А если не в духе — прогоняет.

Я смотрел на Гришу, понимая, что это, возможно, единственный шанс. Опасно, но хоть что-то.

— Веди, — сказал я.

Мы двинулись дальше.

Районы сменяли друг друга, и город тоже менялся. Гриша вёл меня через какие-то дворы, закоулки, мимо домов, которые выглядели чуть получше тех, что мы видели до этого. Здесь окна поблёскивали целыми стёклами, пусть местами они и были такими же копчёными, как и раньше. Зато кое-где виднелись занавески. На улицах людей стало больше. Женщины с корзинами, мужчины с инструментами, дети, которые бегали по мостовой, несмотря на ранний час.

Мы жались к стенам, старались не выходить на широкую светлую часть улицы. Через какое-то время вышли к деревянному мосту через речушку. Вода в широких прямоугольных прорубях была уже не чёрной, а тёмно-коричневой, и пахла меньше — может быть, потому, что мы отошли от промышленной части города. На другом берегу речки виднелся небольшой квартал — домики в два-три этажа, явно поприличней.

— Туда, — кивнул Гриша.

Мы перешли по мосту. Люди на нас косились — двое грязных, побитых пацанов в лохмотьях выделялись здесь, как вороны среди голубей. И это было плохо для нас. Но я старался идти прямо, не опускать голову, не смотреть по сторонам. Гриша делал то же самое.

И вдруг — я заметил его.

Человек, который шёл по другой стороне улицы, был иным, чем-то выделяющимся на фоне безликой массы. Не таким, как все остальные.

Он двигался плавно, будто бы летел над мостовой. Я даже посмотрел, касаются ли его ноги земли. Но всё было в порядке. Походка — уверенная, пружинистая, как у хищника, который знает, что в этих джунглях он — король. Одет он был в длинное чёрное пальто, под которым угадывалась крепкая, стройная фигура. Подбородок задран вверх. Отчего казалось, что человек смотрит на всех свысока.

Но главное — люди. Они расступались перед ним, не глядя в глаза. Кто-то отворачивался, кто-то переходил на другую сторону улицы, кто-то просто замирал или вжимался в стену, пропуская его. Никто не здоровался, никто не улыбался. Только страх.

— Стезевик, — прошептал Гриша, дёргая меня за рукав. — Быстро за бочку!

Мы отскочили в сторону, прижались к камням фундамента за большой бочкой, которая стояла под серым кривым водостоком, идущим с крыши. Я выглянул оттуда наблюдая.

— Четвёртой ступени — Крона. Может, и Пятой — Цвет, — Гриша говорил шёпотом, и я чувствовал, как он дрожит.

— Как определяешь?

Мне было интересно. Первый раз я видел в этом мире того, кто вызывал странное чувство тревоги. Те двое чёрных, что гнались за нами по реке, казались кривыми калеками по сравнению с этим человеком.

Гриша покосился на меня, удивлённый вопросом, но ответил:

— По походке. Чем выше ступень, тем плавнее движения. И по глазам — у сильных стезевиков глаза светятся, если присмотреться. Сейчас незаметно, уже светло, а вот в темноте… И ещё — давление. Когда такой мимо проходит, будто груз на плечи кладут. Чувствуешь?

Я прислушался к себе. Да. Был такой эффект — лёгкое, почти незаметное давление в груди. Так бывает, когда вдыхаешь раскалённый воздух. Когда-то, прилетев из Кузни в Краснодар к двоюродной сестре, я ощутил это, едва выйдя из самолёта. Тяжёлый, влажный, горячий воздух, насыщенный ароматами, но всё равно давящий.