Молчаливый сговор - Павленко Григорий Сергеевич

Кот сидел на кровати. Весь: туша, драное ухо, хвост кольцом. Последние дни он существовал частями — лапа из-под кровати, хруст, осуждение из угла, — а тут явился в полном составе, как памятник самому себе, и смотрел на дверь. Не на неё — на дверь у неё за спиной.

— О, — сказала Айра. — Целиком. Соскучился или случилось что?

Кот не ответил. Отвечал он, по её сведениям, раз в жизни — и свой раз уже потратил.

Она села на пол у стены, не зажигая свечи. Камень она проверяла теперь каждый вечер — привычка новая, трёхдневная, а легла поверх старых, будто всегда тут была. Пальцы нашли знакомый шов кладки. Камень вышел без звука, своим, послушным.

В тайнике лежала тряпица со всем её невеликим имуществом. А поверх тряпицы — бумага.

Свежая.

Свечу она не тронула и после этого. Поднесла листок к окну, к синему лунному свету, — и прочла. Читать там было недолго.

«Он здесь. Я тоже.»

Четыре слова. Почерк она узнала бы из тысячи — тесный, буквы плечом к плечу, как очередь, которая никуда не идёт. Тем же почерком ей уже писали: «Он здесь». Осенью. Потом — «Не ищи». Теперь вот это.

«Он». Без имени — как всегда без имени. У неё набирался целый список тех, кто мог оказаться этим «он», и не было в списке ни одного, кем хотелось бы.

«Я тоже».

Айра перечитала записку ещё раз, медленно, хотя перечитывать там было нечего. Дверь она запирала на собственный замок — её замки держали слово. Щеколду на окне никто не трогал. Она всё-таки поднялась и посмотрела вниз: снег под окном лежал гладкий, синий, без единой отметины.

Тот, кто принёс записку, ходил не по снегу.

Она оглянулась на Кота. Кот смотрел на дверь.

Она завернула листок в тряпицу, к остальным, и вернула камень на место. Камень вошёл без звука — этот, по крайней мере, был на её стороне.

Потом легла, не раздеваясь, лицом к двери — как ложилась когда-то в чужих ночлежках, где стены слушают. Кот перетёк ближе и улёгся поперёк её ног — всей тушей, основательно, на всю ночь.

Он здесь. Я тоже.

Из этих двоих ей меньше нравился второй.

Глава 8. Прибытия

Записке в тайнике было всё равно, что у Айры письменный по истории.

Она это проверила: с утра, умываясь ледяной водой, честно спросила себя, что изменилось за ночь. Выходило — ничего. «Он здесь» — но он был здесь и вчера, судя по почерку, которому она верила больше, чем себе. «Я тоже» — но и это была не новость, а подпись под старой. Мир не рухнул. Мир даже завтрака не отменил.

Так что жизнь пошла дальше, и назавтра в девять она сидела в большой аудитории, между Юстом и чьим-то чужим локтем, и выводила на казённом листе всё, что помнила о Третьем переделе. Лист и перо Тени выдали у дверей — и у дверей же отберут: записывать Тени нельзя, а отчитаться изволь. Академия противоречия здесь не видела. Айра, подумав, тоже: на её прежней работе это называлось «сработал — не оставь следов», и с этой стороны родной факультет нравился ей всё больше.

Помнила она прилично. У Тени всё носят в голове — шестёрке это далось наукой, ей досталось даром: адреса, лица, входы-выходы и кто кому сколько должен она держала в памяти с тех пор, как научилась считать. Бумаге такое не доверяют.

Лектор Эйн дремал за кафедрой — открыто: подбородок в воротник, руки на животе. Раз в четверть часа он поднимал голову, обводил аудиторию мягким взглядом — все ли на месте, никто ли не умер от скуки — и дремал дальше. Списывать при нём было бы проще простого, если бы кто-нибудь понимал у него предмет настолько, чтобы знать, откуда списывать.

Юст сдал лист первым. Вернулся, сел и до конца часа просидел с видом человека, который знает о Третьем переделе больше, чем Айра. Намного больше.

— Заметила? — спросил он шёпотом, когда вышли. — Про полный устав — ни одного вопроса. Ни од-но-го.

— Может, его и нет, полного устава?

— Вот! — Юст поднял палец. — И в билетах его нет. Всё сходится.

Спорить с этим было бесполезно, и Айра не стала. У неё со сходимостью дела обстояли хуже: у неё сходилось всё, кроме главного.

* * *

Верен нашёл её после полудня в нижней галерее — вернее, случился с ней: вышел из-за угла со стопкой книг, увидел, споткнулся на ровном месте, поймал верхнюю книгу подбородком и таким образом остановился.

— Я вас искал, — сообщил он, прижимая подбородком спасённую книгу. — Это выглядело незаметнее в моей голове.

— Не сомневаюсь.

Они отошли к окну — к самому холодному, у которого никто не задерживался. Верен выпростал из-под книг руку и передал ей листок, сложенный вчетверо, потом ещё раз пополам — для надёжности, как заворачивают не бумагу, а слово.

— Пять, — шепнул он. — Тех, кто вяжет морок высшего разряда, — пять. Я перепроверил дважды, потому и не вчера. Вы сказали: не имена вслух. Я не вслух — я списком.

Листок ушёл ей в манжету, к лезвию. Хорошее соседство.

Пятеро вязальщиков — при вещи, которой вязальщик не нужен. Подешевел список, не успев родиться. А носить буду: вещь сама по двору не ходит. Её кто-то приносит, ставит и уходит след-в-след — и я хочу знать, у кого из пятерых такая походка.

— И ещё. — Верен поправил очки и посмотрел ей за плечо, что у него означало высшую степень сосредоточенности. — Вы ведь идёте сегодня. Туда. К нему.

— Когда я иду, я не говорила.

— Не говорили, — с готовностью согласился он. — Но через архив прошёл запрос: тело выдают семье, со дня на день. Потом смотреть будет не на что. Значит — сегодня. Так вот. Если получится... — Он замялся, поискал слово поточнее и нашёл: — Мне нужна его одежда. Что-нибудь, в чём он был той ночью. Не вся — лоскут, край, шов. Любой кусок ткани, который был на нём.

— Зачем?

— Ткань помнит. — Верен сказал это буднично, как говорят о свойствах воды. — Всё, что сделано чарами рядом с вещью, оставляет в ней след — слабый, стёртый, но след. Прочесть его — работа Архива, самая наша: верификация. Меня к ней уже допускают. Ну, к простой. Ну, допускали один раз. — Он честно понижал план, пока тот не совпал с правдой. — Но читать я умею, это правда. Медленно. Мне понадобятся дни.

— А по телу твоя верификация читать не умеет?

— По телу — нет. — Он покачал головой с сожалением учёного, а не человека. — Тело — не вещь, у него всё своё... Вещь проще. Вещь честнее. Дайте мне ткань — и я вам скажу, что её касалось.

Айра посмотрела на него: тощий, в очках, со стопкой книг до подбородка. Из всех людей, которых она знала, только этот умел говорить «дайте мне ткань» с интонацией «дайте мне войско».

— Будет тебе ткань.

— Спасибо. — Он просиял, тут же согнал с лица лишнее и добавил, глядя в сторону: — Я бы пошёл с вами. Ночью. Туда.

— Нет.

— Я быстро согласился, заметили? — Верен перехватил стопку поудобнее. — Я работаю над храбростью. По плану к весне должно проявиться.

* * *

Лекарская на ночь запиралась — это Айра выяснила ещё днём, между делом, проходя мимо по совершенно постороннему и абсолютно выдуманному поводу. Замок был казённый, новый, повешенный этой зимой: снаружи скучный, изнутри простой. Скучные замки ей нравились: с ними всегда можно договориться.

Пошли за полночь, когда крыло отзвучало последними дверями. Тай двигалась тихо — для человека её огня даже слишком тихо — и молчала до самого поворота к лекарской. У поворота не выдержала:

— План такой. Ты открываешь, я стою тут и делаю вид, что я стена.

— Из тебя плохая стена. Стены холодные.

— Я буду очень честная стена. Только что протопленная.

Замок сдался со второго захода — мягко, без щелчка: щелчок она придержала пальцем, как придерживают дверь за спиной гостя. В лекарской стояла темнота, разбавленная снегом из окон, и пахло сразу всем, чем положено: сушёной травой, щёлоком, воском — и, тонко, поверх всего, новым порядком. Всё стояло по местам так, что места было жалко.