Живой мертвец - Павленко Григорий Сергеевич

Айра досмотрела до конца — как смотрят чужую свадьбу: близко, а не позовут.

Спокойно. Кляксы там глупые: половина, между прочим, моей работы. По глупой кляксе не соберёшь ничего.

Но журналы теперь лежали в новеньких переплётах под чужим замком, принимал их дом Кер, а перепись с утра шла наравне с ректорским словом — и у неё с этим домом, ко всему прочему, был подряд.

Зимой она думала: до весны далеко. Весна пришла.

* * *

Вечером Тай постановила, что после такого дня людям положено горячее, и не абы где, а у Марги: кухня в этот час кормила двор — конюхов, истопников, прачек, — и нынче двор был разговорчивее обычного. День выдался урожайный.

Марга ходила от котла к столам, своих слов не тратила, чужие собирала — как Тевр мнения. Тай сидела со своим пирогом в середине длинного стола и была звездой вечера: предысторию она добыла ещё днём и теперь выдавала её по кругу, свежую, с пылу.

— Значит, так. Это книги из архива, ожившие. В прошлом году кто-то из архивных доупражнялся с заклинаниями — несколько штук ожило. Они и тогда кусались, это все знали. А осенью, ещё до нас, собрались стаей и улетели на юг — и вся академия выдохнула. А теперь весна. — Тай обвела стол ложкой, как указкой. — Вот они и вернулись. Отдохнувшие.

— Отъевшиеся, — мрачно поправили с дальнего конца. — Вон как Рыжего несли. Втроём. А осенью бы, говорят, вшестером несли.

— А Рыжего-то вернули?

— Слез. — Голос был степенный, из старших. — К ужину сам слез. В одном сапоге, но слез. Говорит, они его не трогали. Сидят и читают. Друг дружку. По очереди.

Стол помолчал, переваривая.

— А второй?

— А второй пока сидит. Второй у них, видать, интересный.

Где-то на тракте один знакомый возчик сейчас икнул и не понял почему.

— И ведь числятся, — вздохнул кто-то тощий, из архивных. — До сих пор в описи стоят. Верен наш, когда про них говорит, у него лицо такое, будто при нём книгу рвут. Медленно.

— Теперь-то всё запишут, — хмыкнул степенный. — Слыхали утром? Наравне с ректорскими. Раньше что стряслось — иди в приёмную, Самому скажи. А теперь? В опись, что ли, жаловаться?

— При Самом бы не забаловали, — согласился второй, постарше. — При Самом бы эти книжки уже строем летали. А Сам в столице. Когда назад — не докладывают.

Не докладывают — и хорошо. Потому что когда доложат, ей придётся вспомнить, что она подрядилась развалить его свадьбу. Вернётся — обрадуется.

— А Сама-то? — понизили голос на среднем краю стола. — Серая. Её кто вообще видал — после утреннего?

— А ей зачем себя казать. — Степенный отодвинул пустую миску. — Она теперь вроде сквозняка: саму не видать, а дует отовсюду.

— Сквозняк хоть заткнуть можно, — вздохнули рядом. — Тряпок напихать.

— Вот и напихай, — посоветовал степенный. — Молча.

Про новую власть двор говорил вполголоса и с оглядкой на дверь, и в каждой версии был список: у серой дамы, говорили, есть список, и в списке — все. Кто в каком списке — тут версии расходились, но в том, что списков много и все полные, двор был единодушен.

Марга в разговоры про власть не вступала вовсе. У неё в хозяйстве власть была одна — своя, с половником, — и переписи не подлежала. Желающих переписать Маргу академия не рождала пока ни одного.

— Да что книжки. — Истопник с обвязанным ухом махнул ложкой. — Книжки — дело сезонное. У нас вон человек ушёл — и никто не чешется. Сивый-то. С вечера был, а к колоколу не вышел.

— Так его, может, тоже книжки? — понадеялись с края стола. — Унесли — и вся недолга.

— Книжки, — согласился истопник ядовито. — Вещи собрал, с гвоздём попрощался — и книжки унесли. Они у нас теперь и вещи собирают.

— Кому по нему чесаться, — отозвалась прачка, суровая женщина с руками цвета кипятка. — Пришёл ничей, ушёл ничей. Даже не попрощался. Хотя он и не здоровался. Мало у нас таких было разве?

— Это вы про кого? — Марга подошла с котелком, долила обвязанному уху киселя. — Про какого Сивого?

— С хозяйственного. Серолицый такой, немолодой. С вёдрами всю зиму ходил, у огня не сиживал.

Марга разогнулась.

Разогнулась она не сразу — застряла на полдороге, с котелком в наклоне, будто он вдруг потяжелел. Прищурилась куда-то мимо стены, в собственную память, где, судя по лицу, хранились не только рецепты.

— Серолицый, — повторила она. — Немолодой. Бровь ещё так… домиком.

— Он самый, — обрадовался истопник. — Знаешь его?

Она помолчала. Полотенце медленно поехало у неё с плеча, и она его не поймала.

— Так он же помер. Лет восемь как.

Глава 9. Прорубь

Полотенце доехало до пола.

Его никто не поднял. На вечерней кухне стояла тишина, какой здесь не случалось, пожалуй, со дня постройки: слышно было, как в котле доходит кисель и как за заслонкой оседает прогоревшее полено.

Первым очнулся истопник.

— Как это — помер? — Он отодвинул миску, будто миска и была во всём виновата. — Сивый?! Да я с ним вчера у колодца разминулся. Идёт, вёдра несёт. Живой человек.

— Ходил, — кивнула Марга. — Не спорю. А помер.

— Тётка Марга. — Истопник потрогал обвязанное ухо, словно проверял, тем ли местом слушал. — Мало ли на свете серолицых. Обозналась, поди.

— В живых я, бывает, путаюсь, — Марга подняла полотенце с пола, отряхнула и повесила на плечо. — В покойниках — нет.

— Погодите. Когда он помер? — не выдержала Тай. Пирог она так и держала на полдороге ко рту, забыв про обе половины дела.

— Давно. — Марга взялась мешать котёл, и по тому, как взялась, было ясно: больше из неё сегодня не выжать ни черпака. — Достаточно давно, чтоб не путать.

Стол загудел вполголоса. С дальнего края уже спорили, их ли это Сивый или какой другой серолицый, — выходило, что их; кто-то вспомнил, что он и киселя ни разу не брал, и это отчего-то прозвучало хуже всего.

— А я что говорила, — тихо вступила прачка. Кружку она держала за самое донце — горячего давно не чувствовала. — Я всю зиму говорила: рукавиц не носит, руки отвалятся. В любой мороз — голыми. И хоть бы покраснели.

— Может, привычный, — понадеялся кто-то из конюхов и спрятал под стол руки не лучше прачкиных.

— Привычных к нашей воде не бывает. Бывают терпеливые. Я их всех перестирала.

— А греться он к вам ходил? — спросила Тай у истопника. — К печам. Ну хоть раз за зиму.

— Во-от! — Истопник поднял ложку, как поднимают руку в споре. — Об чём и толкую. Не ходил. Ни разу. Я сперва думал — гордый. А после гляжу: какой гордый, он навоз возит. Просто не шёл к теплу, и всё.

— Я бы умерла, — сообщила Тай с глубоким чувством. — Дважды. И второй раз — со скандалом.

— Улыбнётся, бывало, — прачка передёрнула плечами, — вежливо так. Как забор. И дальше…

— И потом! — Степенный не дал прачке договорить и перевернул ложку черенком к столу. — Ежели он помер, то куда ж он тогда шёл? Помершие — они лежат.

— Мортимер не лежит, — возразил тот же конюх: ему всё ещё хотелось, чтобы вышло попроще.

— Мортимер — покойник казённый. — Степенный поднял ложку обратно. — Помер при архиве, при архиве и состоит. Его всякий знает, что он помер, — он и сам про себя знает. А Сивый — Сивый живым ходил: нанялся, вёдра таскал. Да ещё и сам собрался, сам гвоздь обмахнул. Кто ж помершим вещи в узел вяжет? Мортимер вон триста лет никуда не собирался.

Довод был крепкий, и стол ухватился за него обеими руками.

— Обозналась ты, хозяйка, — подытожил степенный, уже мягче, примирительно. — Годов-то сколько прошло. Люди меняются. А серолицые — те и вовсе все на одно лицо, на то они и серолицые.

Стол выдохнул. Версия была хорошая, из самых удобных: делать по ней никому ничего не полагалось.

— Может, и обозналась, — согласилась Марга. — А может, и вы все дураки.

Согласилась она тем голосом, каким соглашаются закрыть лавку на ночь: до утра. И пошла к котлу — вся, с половником и полотенцем, — сообщая спиной, что кисель сам себя не доварит, а разговорами она сыта до лета.