Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ) - Ковтунов Алексей

К вечеру фундамент уже заметно подстыл и набрал первую прочность, еще не полную, но достаточную, чтобы по нему можно было ходить и не бояться продавить. Присел на корточки и нанес пару рун на те узлы, которые выходят ближе к поверхности. Фундамент для лазарета не менее важен, чем стены, а может и более, потому что именно через него пойдут основные потоки Основы от гипокауста к стенам, и каждый узел в этой цепочке должен работать безупречно. Руны легли ровно, линии вышли четкими, и Основа побежала по свежему бетону охотно, без сопротивления, будто давно ждала, когда ее позовут.

Выпрямился, размял поясницу и посмотрел на результат. Хорошо работа пошла. Фундамент готов, каналы гипокауста выложены, основание топки залито и схватывается, завтра можно приступать к самой топке и одновременно ставить стены. Темп неплохой, и если ничего не случится, к концу недели у лазарета появятся и стены, и пол, и даже подобие крыши. А там и до живого дерева рукой подать.

Но почему мне кажется, что я упускаю какую‑то мелочь? Что‑то такое, важное…

Ладно, если не вспоминается, значит не настолько важно, чтобы стоять столбом и морщить лоб. Утро вечера мудренее, это поговорка работает в обоих мирах одинаково хорошо.

Ветка под задницей была жесткая, гладкая, скользкая и холодная, но Тобас вцепился в нее обеими руками, прижался спиной к стволу и старался дышать ровно, хоть и получалось откровенно плохо. Руки тряслись, колени тоже, а внутри, где‑то между ребрами и животом, сидел ледяной комок, и от этого комка расходилось по телу мелкое противное дрожание, которое не получалось унять ни волей, ни злостью.

А внизу стоял барсук.

Не обычный, разумеется, а здоровенная тварь ростом с молодого теленка, только шире, приземистее и с двумя загнутыми клыками, торчащими из верхней челюсти наружу и вниз. С клыков тянулась густая желтоватая слюна, которая капала на корни и оставляла на них бурые пятна. Глаза у зверя мелкие, злые и светились в лесном полумраке нехорошим рыжим огнем.

Барсук не двигался, просто стоял, задрав морду вверх, и ждал. Терпеливо, спокойно, будто знал, что рано или поздно кто‑нибудь не удержится и свалится вниз. А если не свалится, то устанет, ослабнет и все равно свалится, потому что на ветке железного дерева долго не просидишь, кора скользкая и гладкая, а сама ветка не гнется и не пружинит, держаться на ней все равно что балансировать на ледяном бревне.

Всего на дереве сидели шестеро. Тобас на нижней толстой ветке, рябой чуть выше и левее, длинный забрался почти на самую макушку и оттуда поглядывал вниз круглыми от ужаса глазами. Еще трое местных парней, из тех, что помогали таскать нарубленные стволы, распределились по оставшимся веткам и молчали. Все молчали, потому что говорить было нечего и незачем, зверь внизу слов не понимает, а подбадривать друг друга смысла нет, когда каждый и без слов видит общую картину.

Началось все просто и глупо, как всегда. Пришли утром в рощу, разложили мостки, начали работу. Тобас срубил два ствола, передохнул, начал третий, и тут по лесу прокатился тонкий мерзкий писк, от которого заныли зубы и прострелило затылок. Птицы сорвались с деревьев, из кустов рванул заяц, и следом затрещал валежник где‑то справа, будто по лесу ломился кто‑то крупный и совершенно не заботящийся о тишине.

– Наверх! – заорал Тобас и первым полез на самое толстое железное дерево, ведь оно не осыпает листвой, в отличие от остальных в роще.

И вот это он сделал правильно. На обычное дерево лезть нельзя, зверь повалит или обломает ветки. А железное, да еще и такое толстое, стоит, как каменный столб, ни один лесной гад его не свалит, и ветки у него крепче стальных прутьев. Корни, правда, шипастые, но это внизу, а до веток шипы не добираются.

Единственная проблема в том, что гладкая металлическая кора не дает зацепиться, но все каким‑то образом забрались.

Мимо рощи прошли и другие звери, Тобас видел, как мелькнула между стволами крупная серая тень, волк или что‑то на волка похожее, и следом за ним еще двое. Они не остановились, пронеслись мимо в сторону деревни, и это означало, что на деревню сейчас бежит стая разъяренного зверья. Хорошо, что гвардейцы Кральда на месте, а если нет, то деревне конец.

Но эти мысли задвинулись куда‑то далеко, потому что перед глазами маячила куда более насущная проблема. Барсук обошел дерево кругом, понюхал корни, задрал морду снова, и Тобас увидел, как зрачки зверя сузились и нашли именно его.

Ладони взмокли, и Тобас перехватился, вытер правую о штаны и тут же схватился обратно, потому что без хвата на этой проклятой гладкой ветке тело мгновенно поехало вбок.

– Тобас, он тебя видит, – прошипел рябой сверху.

– Я знаю.

– Может, полезешь повыше?

– Некуда. На этом стволе только пять толстых веток, и на каждой кто‑то сидит. Хочешь поменяться?

Рябой на это ничего не ответил. Поменяться он не хотел, и правильно, на его месте Тобас тоже бы не захотел. Нижняя ветка находилась всего в полутора ростах от земли, и при желании барсук мог бы допрыгнуть, если бы встал на задние лапы. Пока не прыгал, но Тобас видел, как зверь оценивающе поглядывает вверх, прикидывая расстояние, и от этого взгляда становилось совсем нехорошо.

Солнце пробивалось сквозь кроны обычных деревьев за рощицей, а здесь, под железными кронами, царил сумрак, потому что листья у железного дерева плотные, тяжелые, и свет сквозь них почти не проходит.

Рябой наверху заерзал, пытаясь устроиться поудобнее, и нога у него соскользнула. Рябой тут же подтянулся и обхватил ствол коленями, но барсук внизу дернулся, клацнул зубами и издал низкий утробный рык, от которого по спине Тобаса прошла волна мурашек.

– Сиди ровно! – рявкнул Тобас. – И не дергайся, он на движение реагирует!

– Откуда ты знаешь?

– Видно же!

Не видно, конечно, Тобас понятия не имел, на что реагирует саблезубый барсук, потому что до сегодняшнего дня таких тварей в глаза не видел. Но сказать «не знаю» означало бы потерять лицо, а это Тобас не мог себе позволить даже на дереве, даже трясясь от страха, даже с мокрыми от пота ладонями и ледяным комком в животе.

Он сын старосты, и если он признается, что боится и не знает, что делать, то все остальные запаникуют окончательно, а на скользких ветках паника кончается падением.

Так прошло еще какое‑то время. Барсук внизу то отходил к краю рощицы, то возвращался, но далеко не уходил. Тобас начал подозревать, что тварь караулит их осознанно, а не просто торчит рядом от нечего делать. Слишком расчетливо двигается, слишком внимательно поглядывает наверх.

Длинный на верхней ветке начал тихо поскуливать. Не от страха, а от боли, потому что сидел в неудобной позе уже слишком долго, и ноги затекли настолько, что пальцев он наверняка уже не чувствовал. Тобас покосился вверх и увидел, как длинный медленно съезжает по ветке, теряя хватку. Лицо у него побелело, губы сжались в тонкую линию, и руки тряслись так, что видно даже снизу.

– Эй, – окликнул Тобас. – Держись.

– Не могу больше, – просипел длинный. – Ноги не слушаются.

– Можешь. Обхвати ствол и прижмись, никуда не денешься.

– Скольз…

Длинный не договорил – левая рука разжалась, тело качнулось, и он поехал по ветке, цепляясь правой рукой и скребя ногтями по коре. Пальцы прошли по железному дереву, не оставив на нем ни царапины, зато ногти сразу же затрещали, и длинный взвыл, тонко и жалобно, как побитая собака.

Тобас не думал, просто перехватился, качнулся маятником и схватил длинного за запястье в тот момент, когда тот уже почти сорвался. Рванул вверх, навалился всем весом на ветку и затащил его обратно к стволу. Длинный вцепился в Тобаса мертвой хваткой и затрясся всем телом, а барсук внизу подскочил ближе и коротко рыкнул, обнажив клыки.

– Будешь должен, – процедил Тобас сквозь зубы, перехватываясь обратно.

Руки горели от напряжения, предплечья тряслись, и Тобас чувствовал, как из растянутого плеча расходится тупая ноющая боль. Вытянуть человека на вытянутой руке, удерживаясь второй на скользкой ветке, это то, что в нормальных обстоятельствах даже пробовать бы не стал. Но обстоятельства нормальными не были, а длинный весил не так уж много, на то он и длинный, что щуплый.