Желание - Брэдбери Рэй Дуглас

Я судорожно ухватился за калитку и уставился в темноту перед собой.

Да, вон там! Очень слабый след, словно села птица и пробежала между врытыми в землю камнями. Еще миг, и я потерял бы его навсегда!

Я завопил, побежал, подпрыгнул.

Никогда за всю свою жизнь я не прыгал так высоко. Я перемахнул через ограду и упал на другой стороне с криком, вырвавшимся изо рта. Помчался к будке привратника.

Там в тени, спрятавшись от ветра и прислонившись к стене, стоял человек с закрытыми глазами и сцепленными на груди руками.

Я посмотрел на него дикими глазами. Рванулся вперед, чтобы рассмотреть.

Я не знал этого человека.

Он был стар. Очень, очень стар.

Должно быть, от отчаяния, я застонал.

Потому что старик поднял дрожащие веки.

И его глаза, смотрящие на меня, заставили меня крикнуть:

– Отец!

Я потащил его туда, куда падал слабый свет фонаря и ложился полуночный снег.

А голос Чарли, далеко в заснеженном городе, все умолял: "Нет, не надо, уходи, беги. Это сон, кошмар. Остановись".

Стоявший передо мной человек не знал меня.

Как птицы, застигнутые порывом ветра, его странные, но знакомые глаза метались по мне. "Кто это?" – читалось в них.

Затем изо рта его вырвался ответ:

– …ом!…ом!

Он не мог выговорить "т".

Но он произнес мое имя.

Словно человек, стоящий на краю обрыва в страхе, что земля может снова обрушиться и поглотить его, он вздрогнул и ухватился за меня.

– …ом!

Я крепко сжал его. Он не упадет.

Сцепившись в объятиях и неспособные сделать ни шагу, мы стояли и медленно раскачивались, двое, ставшие одним, среди бушующей метели.

"Том, о, Том" – снова и снова со стоном произносил он.

Отец, дорогой, думал я, и произносил вслух.

Старик напрягся, потому что за моим плечом он, должно быть, впервые как следует разглядел могилы, безмолвные поля смерти. Он резко вдохнул, словно крикнув: "Где мы?"

И хотя лицо его было очень старо, в момент, когда он понял и вспомнил, его глаза, щеки, рот дрогнули и стали еще старше, говоря "Нет".

Он повернулся ко мне, словно ожидая ответа, какой-то охраны его прав, защитника, который мог бы сказать "нет" вместе с ним. Но в моих глазах была холодная правда.

Теперь мы оба посмотрели на неясную дорожку следов, петлявшую среди могил от того места, где он был похоронен много лет назад.

Нет, нет, нет, нет, нет!

Слова вылетали из его рта.

Но он не мог произнести "н".

И получилось извержение: "…ет…ет…ет…ет!"

Отчаянный, надломленный крик.

И затем еще один вопрос отразился на его лице.

– Я знал это место. Но почемуя здесь?

Он сжал меня руками. Посмотрел на свою впалую грудь.

Бог наградил нас жестокими дарами. Самый жестокий из них – память.

Он вспомнил.

И начал расслабляться. Вспомнил, как трепетало его тело, замерло его сердце, захлопнулась дверь в вечную ночь.

Он стоял в моих руках очень прямо. В его глазах отражались мелькавшие в голове мысли. Должно быть, он задал себе самый страшный вопрос:

–  Ктосделал это со мной?

Он поднял глаза. Его взгляд уперся в меня.

– Ты? – спрашивал он.

Да, подумал я. Я захотел, чтобы ты был жив сегодня ночью.

"Ты!" – закричали его лицо и тело.

И затем, вполголоса, последний вопрос.

– Зачем?

Теперь настала моя очередь замереть в раздумьи.

В самом деле, зачем я это сделал?

Как только могло прийти в мою голову желание этой ужасной, душераздирающей встречи?

Что следовало бы мне сейчас сделать для этого человека, незнакомца, этого старого, потрясенного, напуганного ребенка? Зачем я обнадежил его лишь для того, чтобы послать его обратно в землю, в могилу, к беспробудным снам?

Приходила ли мне в голову мысль о последствиях? Нет. Голый порыв вырвал меня из дома и забросил на это поле мертвецов как камень на поляну. Зачем? Зачем?

Мой отец, этот старик, стоял теперь, дрожа, в снегу, и ждал моего безжалостного ответа.

Снова став ребенком, я не мог выдавить из себя ни слова. Часть меня знала ту правду, которую я не мог сказать. Неразговорчивый с ним при жизни, я стал еще более нем рядом с этой проснувшейся смертью.

Правда металась в моей голове, кричала каждой частицей моей души и тела, но не могла прорваться к языку и сорваться с него. Мои крики застыли внутри меня.

Время шло. Этот час скоро пройдет. Я теряю возможность сказать то, что должно быть сказано, что следовало сказать тогда, когда он был теплый и ходил по земле много лет назад.

Где-то на другом конце страны колокола пробили половину первого этого рождественского утра. Снег падал хлопьями на мое лицо вместе со временем и холодом, холодом и временем.

"Зачем?" – спрашивали глаза моего отца, – "зачем ты привел меня сюда? "

– Я… – и тут я остановился.

Потому что его рука сжала мою. Его лицо нашло свою собственную причину.

Это был и его шанс, егопоследний час, чтобы сказать то, что он хотел сказать мне, когда мне было двадцать или четырнадцать, или двадцать шесть. Неважно, если я онемел. Здесь, среди падающего снега, он мог найти покой и уйти своим путем.

Его рот приоткрылся. Ему было трудно, мучительно трудно произнести старые слова. Лишь дух его внутри истлевшей плоти мог агонизировать и задыхаться. Он прошептал три слова, которые тут же унес ветер.

– Что? – выдавил я.

Он крепко ухватился за меня и попытался удержать свои глаза открытыми. ему хотелось спать, но сначала его рот открылся и прошептал снова и снова:

– …я… лю… яяяя!

Он замолк, задрожал, напрягся и попытался крикнуть снова:

– …я… блю… тебя!

– Отец! – крикнул я. – Дай мне сказать это за тебя!

Он замер и стал ждать.

– Ты пытался сказать "я… люблю… тебя?"

– Д-а-а-а! – крикнул он. И, наконец, у него очень ясно вырвалось: – Да! Да!

– Папа, – сказал я, обезумев от счастья, боли и утраты. – Папа, милый, я люблю тебя.

Мы обнялись. И стояли.

Я плакал.

И увидел, как из какого-то невозможного колодца внутри его ужасной плоти выдавилось несколько слезинок, и, задрожав, заблестели на его веках.

Так был задан последний вопрос и получен последний ответ.

Зачем ты привел меня сюда?

Зачем это желание, этот дар, эта снежная ночь?

Потому что нам надо было сказать, прежде чем двери будут захлопнуты и навсегда закрыты на замок, то, что мы никак не могли сказать за всю жизнь.

И теперь это было сказано, и мы стояли, держась друг за друга, в этой глуши, отец и сын, сын и отец, части одного целого, внезапно перемешанные радостью.

Слеза замерзли на моих щеках.

Мы долго стояли на холодном ветру, заметаемые снегом, пока не услышали, как пробило двенадцать сорок пять, а мы все стояли в снежной ночи, не сказав больше ни слова – не нужно было больше ничего говорить – пока, в конце концов, наш час не кончился.

И над всем белым миром пробившие в это рождественское утро колокола прозвучали в час как сигнал о том, что дар кончился и ускользнул из наших онемевших рук.

Отец обнял меня.

Замер одинокий удар колокола.

Я почувствовал, что отец шагнул назад, на этот раз легко.

Его пальцы коснулись моей щеки.

Я услышал, как он ушел.

Звук его шагов замер вместе с криком внутри меня.

Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он идет, уже метрах в ста от меня. Он повернулся и махнул рукой.

Завеса снега скрыла его.

Как смело, подумал я, идешь ты сейчас туда, старина, и без колебаний.

Я зашагал в город.

Я выпил с Чарли, сидя у огня. Он посмотрел на мое лицо и поднял молчаливый тост за то, что прочел на нем.

Наверху меня ждала постель, похожая на большой белый сугроб.