Конец парада. Больше никаких парадов - Мэдокс Форд Мэдокс

– Потеряли… Их-то…

Через дверной проем были видны яркие отблески на коньке барака.

– Ну вот зачем? – заныл его приятель из Понтардилайса. – Какого рожна эти чертовы прожекторы на нас светят? Чтобы сюда все самолеты со своими адскими бомбами слетелись? Убирались бы лучше куда подальше – я еще, черт возьми, не прочь погреть свою задницу на пляжах Мамблза.

– Эй, «Ноль-девять» Морган, поменьше сквернословия, – осадил его старшина.

– Да говорю тебе, земеля, – встрял в разговор посыльный из Ронды, – совсем, видно, дурная коровенка-то… Голштинка черно-белая…

Как видно, устав от этой болтовни, молодой капитан уперся обеими руками в стол, накрытый одеялом вместо скатерти, и воскликнул:

– Кто вы, черт возьми, такой, чтобы отдавать мне приказы? Я выше вас по званию! Кто вы, черт возьми? Кто? Ни один из вас не может мне приказывать.

У него пресекся голос. Он почувствовал, что ноздри чрезмерно раздулись – настолько, что втягиваемый в легкие воздух не успевал согреваться. Ему померещилось, что против него плетут какой-то заговор. И закричал:

– Вы и ваш… продажный генерал!

Ему нестерпимо хотелось выхватить припасенный остро заточенный окопный нож и распороть пару глоток. Это помогло бы немного облегчить тяжесть в груди. Однако непререкаемое «Сядьте!», произнесенное массивной фигурой, возникшей напротив, парализовало его. Накатила волна неистовой злобы. Если бы только удалось пошевельнуться и достать нож.

– Паскуду эту, которая мою прачечную увела, Уильямсом звать, – не унимался «Ноль-девять» Морган. – Окажись это Эванс Уильямс из Кастл-Коха, с места не сойти, дезертирую.

– Взъярилась на родную кровиночку, – гнул свое парень из Ронды. – Нет, ты погляди…

К разговору офицеров посыльные не прислушивались. Начальственные дела мало их интересовали. То ли дело корова, невзлюбившая собственного теленка. И ведь с чего бы? В горах за Карфилли? Осенью по утрам на тамошних склонах паутинки, покрытые росой, сияли на солнце, что твоя стеклянная пряжа. А буренку ту, поди, просто недоглядели.

Юный капитан, наклонившись над столом, завел долгий спор о старшинстве в военной иерархии, попеременно принимая противоположные стороны и бормоча аргументы сбивчивой скороговоркой. Сам он получил офицерское звание в четырнадцатом году после битвы при Гелувельте. А тот другой, который вздумал ему приказывать, – только год спустя. Конечно, тот был постоянным командиром в здешней учебке, а его самого отправили сюда только ради пайка и дисциплины. Но это не давало тому права распоряжаться. Что, черт возьми, он о себе возомнил? Распалившись, молодой капитан заговорил еще быстрее и сбивчивее о каком-то круге, который вот-вот замкнется из-за распада атома, и о конце мира. Когда сменится тысячелетие, не останется никого, чтобы отдавать и выполнять приказы. Но до тех пор он, разумеется, будет приказам подчиняться, как велит присяга.

Его старший товарищ едва слушал эти излияния. На него тяжким бременем давило командование частью непомерных размеров с разношерстным штабом, набитым бестолковыми, постоянно меняющимися младшими офицерами, с сержантским составом, отлынивающим от любой работы, с рядовыми, почти поголовно набранными в колониях и не привыкшими довольствоваться скудным пайком, и с учебкой, из которой теоретически можно было черпать ресурсы, если бы не упорное сопротивление всех причастных, основанное на твердой уверенности, что право на это есть только у регулярных войск. В общем, служебных трудностей было предостаточно, а тут еще и личные дела требовали внимания. Ведь он, капитан Тидженс, только недавно выписался из госпиталя и не успел обзавестись хозяйством. В бараке, обтянутом брезентом, где он временно размещался, пока хозяин, начальник медицинской службы учебки, проводил положенный отпуск в Англии, от керосинового обогревателя стояла удушающая жара, а стоило его выключить, холод и сырость пробирали до костей. Денщик, оставленный приглядывать за бараком, оказался недоумком. Воздушные налеты германской армии не давали продыху. Людей на базе скопилось, как сардин в банке. В город выйти невозможно. Подразделения, отвечающие за набор рекрутов, получили приказ как можно меньше мозолить глаза. Новобранцев разрешали отправлять только по ночам. Но как это провернуть, если не реже десяти минут налетали вражеские самолеты, после чего по два часа приходилось сидеть без света? Каждому новобранцу полагалось иметь по девять комплектов жетонов и бумаги, подписанные офицером. И все эти чертовы правила были правильными, вот только как соблюсти их на деле? Той ночью капитану предстояло отправить две тысячи девятьсот девяносто четыре человека. Умножаем это число на девять и получаем двадцать шесть тысяч девятьсот сорок шесть. Станок для штамповки жетонов ему никто не предоставит – нечего и мечтать. Но как тогда оружейнику из учебки, помимо обычной работы, успеть наклепать еще пять тысяч девятьсот восемьдесят восемь дополнительных солдатских жетонов?

Юный капитан продолжал свой бессвязный монолог. Его болтовня про круг, который вот-вот замкнется, и грядущую смену тысячелетий тревожила Тидженса. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, насторожится, услышав такое, ведь это верный признак подступающего опасного помешательства. Тидженс почти ничего не знал про этого спятившего юнца. Если судить по внешности, для хорошего кадрового офицера тот был слишком смугл, смазлив и, похоже, неуравновешен. Однако орден «За выдающиеся заслуги» с одной планкой, Военный крест и иностранные наградные ленты говорили об обратном. Лестно о нем отзывался и генерал Кэмпион, зачем-то особо отметив, что парень имеет учрежденную вице-канцлером премию за знание латыни. Интересно, а генерал сам-то понимал, за что дается эта премия и что представляет собой ее лауреат? Скорее всего, нет. Похоже, он присовокупил эти сведения к своей записке из тех же соображений, по которым вожди дикарей нацепляют на себя блестящие побрякушки. Хотел показать, что он, генерал лорд Эдвард Кэмпион, человек, не чуждый учености и культуры. Воистину, людское тщеславие не знает границ.

Получалось, что, несмотря на свою смуглость и смазливость, парень все же был хорошим офицером. По-видимому, в этом противоречии и заключалась разгадка. Страсть, когда ее долго приходится сдерживать, сводит с ума. С 1914 года он, должно быть, неизменно демонстрировал рассудительность, соблюдал дисциплину, терпеливо сносил тяготы, подавлял все неуставные побуждения – и это на фоне всеобщего хаоса, адского огня, крови, грязи и пустых жестянок. Образ юноши, словно на эскизе для парадного портрета, предстал перед внутренним взором Тидженса – с широко расставленными ногами, на фоне задника цвета алого огня и еще более алой крови. Капитан тихонько вздохнул. Миллионы людей не выбирали для себя такой жизни, но вынужденно ею жили.

Взять хотя бы те две тысячи девятьсот девяносто четыре новобранца, которые находились под его командованием последние пару месяцев – немалый срок по нынешним меркам. Вместе со старшим сержантом Коули он чутко приглядывал за ними, их боевым духом, следил за мозолями, пищеварением, сдерживал растущее нетерпение и жажду женского общества. Тидженс представил, как солдаты маршируют колонной, растягиваясь и извиваясь змеей по огромной равнине – голова уже нырнула за горизонт. Так огромная рептилия в зоопарке, медленно скользя, уходит под водную гладь пруда, опускается ниже и ниже, пока не достигнет незримого, но непреодолимого барьера, простирающегося от глубин земли до вершин неба.

Навалилось мучительное уныние. Неразберихе, тупости и кровопролитию нет конца. Всех этих людей отдали в руки самым циничным и безответственным интриганам, строящим в длинных коридорах тайные планы, от которых потом обливаются кровью сердца по всему миру. В их руках все эти люди просто игрушки, а муки, переносимые ими, не более чем повод для политиков поупражняться в красноречии, лишенном не только души, но и ума. Сотни тысяч человек рассеяны по мерзкой бескрайней зимней слякоти. Как орехи, раскиданные пустоголовыми сороками. Но ведь это живые люди, а не «население». Люди, о которых надо заботиться, – каждый с костями, коленями, штанами, подтяжками, винтовкой, домом, страстями, внебрачными связями, пьянством, приятелями, картиной мира, мозолями, наследственными болезнями, знакомым бакалейщиком и молочницей, любимым газетным киоском, непутевыми детьми, гулящей женой. Рядовые и сержанты. И несчастные младшие офицеры. Да поможет им бог, всем этим лауреатам университетских премий за хорошее знание латыни.