Но я ещё умею взахлёб читать книги и в силах восхищаться чужим талантом.
И в начале XIX века, и в начале XX века – на фоне творившихся тогда огромных событий – литература могла казаться делом вторичным, нишевым.
Но миновало сто, двести лет – и, оглядываясь, мы поняли: ключевые для национального сознания вещи происходили именно в литературе.
Русская поэзия, русская проза 1812-го и 1825 года, русская поэзия и русская проза 1914-го и 1920 года – что может быть важнее?
В тех текстах закладывался наш национальный характер.
Мы созданы той литературой.
Достигла ли современная словесность явленной тогда, в прошлом и позапрошлом веке, глубины?
Соразмерна ли она русской судьбе?
Предвидела ли она текущие события? Разгадала ли их смысл?
О том и пойдёт разговор.
По классике
Не придёт никогда
Валентина Григорьевича Распутина я видел однажды.
Был очередной вечер патриотической литературы. Выступали виднейшие представители русской консервативной интеллигенции.
Распутин сидел в зале, возле прохода, привычно спокойный.
У него почти всегда было одно и то же выражение лица: почти лишённое эмоций, но одновременно насыщенное какой-то, ну, скажем так, думой.
Слово «дума» очень подходит в его случае.
Распутину – ни в прозе, ни в жизни – никогда не была свойственна легкомысленность; это вообще признак русского тяглового крестьянства – если русский мужик трезв, он серьёзен.
У меня была при себе моя книга «Игра его была огромна» – о писателе Леониде Максимовиче Леонове.
Распутин считал Леонова своим учителем. В дни юбилеев Пушкина и Леонова (они родились неподалёку друг от друга, с разницей в сто лет) Распутин, помню, писал, что в такие даты вечности положено пред Россией «склониться». Валентин Григорьевич был одним из немногих, кто осознавал огромное значение Леонова.
Я подошёл к Валентину Григорьевичу и как бы присел возле него прямо на застеленный ковровыми дорожками пол – чтобы передать книжку.
Свои сочинения я никогда никому не дарю: кому надо, сами найдут. Но тут был другой случай: не столько свою книгу я дарил, сколько книгу о Леонове.
Причём как бы случайно, некартинно, я присел – на колени.
Мне так было нужно. Мне нужно было встать на колени перед Распутиным. И чтоб он этого – не заметил.
Леонов в своё время говорил, что русская литература передаётся через теплопожатие: Пушкин жал руку Гоголю, Гоголь – Тургеневу, Тургенев – Льву Толстому, Толстой – Горькому, Горький – Леонову.
А Леонов, знал я, жал руку Распутину.
Для меня Валентин Григорьевич – после того, как я прочёл «Деньги для Марии», «Живи и помни» и все остальные его удивительные, пушкинской прозрачности и силы повести, – был в том же ряду.
Признаться, я всегда ставил его как писателя выше иных деревенщиков. Валентин Григорьевич для меня ближе. О его сердечность, о его несуетность и честность – греться можно.
Я уж не говорю про всю эту оттепельную генерацию: шумную, крикливую, перелётную… Распутина с ними и сравнивать не стоит. Иной раз кажется, что они писали на разных языках.
Во второй половине прошлого века он был в моём понимании – первым: неоспоримым, огромным, непостижимым – как Шолохов, как Леонов.
…Так совпало, что за день до его смерти, 13 марта 2015 года, в Цюрихе, мы обсуждали с одним видным славистом, замечательным и остроумным человеком, кто из современной русской литературы достоин Нобелевской премии.
Я сразу и легко сказал: Распутин.
Славист пожал плечами:
– Ну, это же невозможно… он же антисемит…
Даже спорить не стал с ним.
Всякому русскому классику можно пришить ксенофобию, включая тех русских классиков, которые были и не совсем русскими по крови. Ксенофобию европейские слависты шьют даже Иосифу Бродскому, что уж тут про Распутина говорить.
Распутин был человек удивительно тактичный, глубоко русский, и за спокойной прямотой его взглядов всегда слышалось полное отсутствие оголтелости, вздорности, злобы.
Он чувствовал за собой нерушимую силу традиции. Он знал, чьим наследником по прямой является. Он имел полное право говорить ровно то, что считал нужным говорить. Невзирая на, на и на.
…Через три дня после смерти Распутина один российский критик, человек одарённый и, как до того казалось, неглупый, написал статью «Загубленный талант». Валентин Григорьевич, по мнению критика, был хорош тем, что нещадно критиковал советскую власть. Вот только слово «русский» слишком назойливо употреблял, посетовал критик. Впрочем, это ещё было возможно снести, заметил критик. Однако загубил он свой дар – тем, что в последние годы жизни с почтением отзывался о Сталине, заключил критик.
Так неуместно, так мелкотравчато – писать подобное. Тем более, когда и девяти дней ещё не миновало после смерти человеческой.
Всё равно что раскрасить лицо и прийти к могиле в клоунском колпаке и с воздушными шарами. И начать там привычное для наших западников и прогрессистов кривлянье: «Ругал бы Сталина – мы бы, приличные люди, могли бы признать некоторые твои умения, но раз ты Сталина стал оправдывать, тут и обсуждать нечего: загубил талант, загуби-ил…»
Играли бы все эти люди со своими шариками дома. Написали б на одном «Сталин», на другом – «ГУЛАГ», и шалили б себе в одиночестве.
Могли бы хоть раз промолчать на все эти донельзя расчёсанные темы.
Валентин Григорьевич – один из немногих, кто умел это: молчать. Не напоказ, с высочайшим достоинством.
Помимо удивительного мастерства, у него и молчанию стоило б поучиться.
…Помню, пробовался я однажды в телеведущие на центральный культурный канал – тоже, видимо, от неумения молчать. Дело было в конце «нулевых».
Меня, признаюсь заранее, не взяли – за те же исторические симпатии, что вменялись Распутину в вину даже после смерти.
Я был должен вести разговорный вечер в компании еженедельно меняющихся известных гостей.
После записи пилотного выпуска совершенно случайно на глаза мне попались внутренние административные бумаги: итоги обзвона потенциальных гостей.
Читаю: музыкант такой-то – «придёт в следующее воскресенье» (ему звонили и записали его ответ), писатель такой-то – «придёт за 200 долларов», поэт такой-то – «придёт, если будет время».
Напротив имени Валентина Григорьевича Распутина было, с его слов, записано: «Не придёт никогда».
Проханов ковчег
Проханов был главным человеком в моём становлении.
Не одним из – а главным.
Прожив полвека, я спокойно именую себя его учеником, и смотрю на него всё с тем же восхищением, с которым смотрел три десятилетия назад.
Я знаю все его книги, и читаю каждое прохановское воззвание – именовать «статьями» огненные речи Проханова язык не поворачивается.
Проханов – сутевой человек нашей эпохи.
Вижу его как Ноя, который прошёл сквозь все настигавшие нас то штормы, то штили. Не перевернулся, проходя пороги. Разгрёб ледяную шугу. Выплыл сам и вывез весь русский род на чистый простор. И голубь несёт нам крымскую ветвь, донбасский цветок, киевский каштан в клюве.
Проханов – один из сутевых людей русской истории и русской словесности вообще.
Среди главных его предшественников мы найдём автора «Слова о полку Игореве» и автора «Повести о погибели Русской земли» – пронзительных плачей о порухе, посещающей наше Отечество из века в век.
Идя далее, видим Гаврилу Романовича Державина и Александра Семёновича Шишкова. Александр Андреевич даже внешне похож на царедворца, а в молодости – боевого поручика Державина, и на адмирала и неистового патриота Шишкова.
Все трое прославляли русское воинство и бережно наставляли русских царей, императриц, вельмож – всякий раз норовивших оступиться в нелепое западничество или грех пренебрежения русским народом.
Всех троих государство призывало в смутные и трудные дни, но едва стихали громы битв и становилось, как думалось вельможам, поспокойней, – неистовых, со всколоченными бровями патриотов старательно пытались задвинуть подальше, чтоб не слишком шумели, чтоб не сверкали очами, чтоб не повышали голос в императорских покоях.
