Тебя никто не пощадит (СИ) - Мистеру Майарана

Моя старая спальня в поместье отца.

Этого не могло быть.

Я медленно, боясь поверить собственным ощущениям, опустила взгляд на свои руки. Обескураженная, я переворачивала ладони то вверх, то вниз. Чистые. Бледные, с аккуратными ногтями. На них не было ни въевшейся грязи тюремной камеры, ни кровавых мозолей, ни тонких шрамов от кандалов. Это были руки аристократки, не знавшей настоящих лишений.

Откинув тяжелое одеяло, я спустила босые ноги на пушистый ковер. Меня шатнуло, но я устояла. Шаг. Еще один.

Я подошла к высокому напольному зеркалу, стоявшему в углу, и замерла. Оттуда на меня смотрела девушка. Прежняя я. Светлые, почти белые, волосы разметались по плечам, кожа светилась юностью, а на щеках играл легкий румянец после сна. Я потянулась к лицу, кончиками пальцев ощупывая скулы, лоб, подбородок. Никаких уродливых, багровых борозд. Никаких шрамов, превративших меня в чудовище на потеху двору.

Значит, «несчастный случай», подстроенный Мардин, еще не произошел. Я вернулась. Вернулась в то время, когда даже разговоры о моей помолвке с принцем были лишь отцовскими грезами.

Мне отчаянно хотелось поверить, что всё случившееся было лишь кошмарным сном. Иллюзией больного разума.

Я потерла шею, и меня передернуло от фантомного ужаса. Я помнила обжигающий холод тяжелого металла на коже. Помнила омерзительный хруст собственных позвонков за долю секунды до того, как вспышка невыносимой боли погасила сознание. Я помнила лицо Лифаса.

Мой муж.

В тот миг, когда моя голова катилась по эшафоту, Лифас смотрел на меня сверху вниз со скучающим презрением, словно я была не человеком, а надоедливым насекомым, которое наконец-то прихлопнули.

Я сжала челюсти так крепко, что зубы скрипнули, и резко, прерывисто выдохнула.

Щелчок дверного замка заставил меня вздрогнуть. Дверь открылась без стука — привычная наглость, которую в этом доме позволяли только одному человеку из прислуги.

В спальню, тяжело ступая, вошла Азура. В руках она несла таз с водой для умывания. Грузная, с вечно недовольным лицом и тяжелым, колючим взглядом. Моя личная служанка, а на деле — цепная собака и надзирательница, приставленная Вилларией.

— Вы уже на ногах, леди Элея, — глухо произнесла она, со стуком опустив медный таз на столик.

И произнесла она это тоном, в котором не было ни грамма уважения.

Раньше я съеживалась от ее присутствия. Азура была молчаливой, но замечала каждую мелочь, каждый мой вздох или брошенный в окно взгляд, чтобы потом в точности доложить об этом мачехе.

Я ненавидела ее. Несколько раз я умоляла отца и Вилларию заменить прислугу, но мачеха всегда лишь снисходительно отмахивалась, попивая чай: «Не выдумывай, Элея. Азура очень хорошая, исполнительная женщина. У меня сейчас совершенно нет времени и возможностей искать тебе другую».

В прошлой жизни я терпела. Отводила взгляд, старалась быть незаметной в собственной комнате.

Но сейчас, глядя на ее широкую спину, я не чувствовала привычной робости.

Азура повернулась ко мне, собираясь небрежно бросить полотенце, но вдруг замерла. Она встретилась со мной взглядом — и полотенце медленно выскользнуло из ее толстых пальцев, упав на пол.

Она не знала, что видит перед собой мертвеца. Женщину, которая прошла через темницы, предательство, потерю ребенка и собственную казнь. Но она, как животное, почувствовала это. Наверное, а моих глазах больше не было испуганной, забитой девочки, за которой ей поручили шпионить.

Мне кажется, теперь там поселилась пустота.

Я не отвела взгляд. Не произнесла ни слова. Просто смотрела на нее в зеркало, чувствуя, как внутри разгорается черное, спокойное пламя.

Они поплатятся. Все до единого. За каждую слезинку Роэлза. За кровь Дэйрона. За мою сломанную жизнь. Глэй, Виллария, Мардин, Лифас… В этой жизни я не буду жертвой. Я стану их персональным палачом.

Азура попятилась, не выдержав моего взгляда. Она молча подняла с пола полотенце, положила его на край столика и поспешно вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Оставшись одна, я прикрыла глаза и медленно, протяжно выдохнула, стараясь унять дрожь в руках.

Комната пахла остывшей за ночь печной золой и щелочным мылом из таза. Утренний свет падал из окна прямой, четкой прямоугольной полосой, разрезая доски пола пополам и высвечивая кружащуюся в воздухе пыль.

Я заставила свой разум работать. Ярость — плохой советчик. Если я прямо сейчас спущусь вниз и брошу им в лицо обвинения, меня просто сочтут сумасшедшей. Глэй запрет меня в комнате, а Виллария не упустит случая применить свое внушение, чтобы сделать меня покорной марионеткой еще раньше, чем в прошлой жизни. Если я хочу, чтобы всё шло по моему плану, если я хочу уничтожить их наверняка, мне нужно следовать событиям прошлого. Вмешиваться аккуратно, незаметно, пока это возможно.

Я должна снова стать той забитой, кроткой девочкой, которой они привыкли меня видеть. Стать их удобной тенью. До поры до времени.

Я подошла к тазу, зачерпнула ледяную воду ладонями и плеснула в лицо. Холод окончательно прояснил мысли. Быстро умывшись, я надела простое, закрытое платье из темной шерсти, тщательно расчесала волосы и направилась вниз.

Столовая встретила меня теплом и запахами жареного мяса, свежего хлеба и травяного чая. Яркий утренний свет заливал длинный стол через высокие окна, падая прямо на хрустальные кубки и столовое серебро.

Они уже были там. Все четверо.

Во главе стола сидел Глэй. Его рыжие, начавшие редеть волосы блестели от помады, а на жестком лице застыло привычное выражение недовольства. По правую руку от него располагалась Виллария. Светловолосая, с идеальной, гладкой прической, она выглядела воплощением аристократичного спокойствия. Напротив нее сидела Мардин — такая же огненно-рыжая, как и Глэй. В прошлой жизни я была слишком слепа, чтобы понять, о чем кричит это сходство. И, наконец, на самом краю стола, тихо ковыряясь вилкой в тарелке, сидел Роэлз. Его рыжая макушка едва виднелась из-за высокой спинки стула.

Увидев брата, я забыла о своих планах быть незаметной тенью. Горло сдавило судорогой.

Я не пошла к своему месту. Быстрым шагом я приблизилась к Роэлзу, опустилась рядом с ним на колени и просто схватила его в охапку. Я обняла его так крепко, что зажмурилась до красных кругов перед глазами. Он пах теплым молоком и чистой шерстью. Он дышал. Он был живой.

Роэлз замер от неожиданности, а потом его маленькие руки неуверенно легли мне на спину, и он радостно засопел мне в шею.

— Что за неподобающее поведение с утра?! — тут же раздался возмущенный, резкий голос Глэя. Звон брошенной на тарелку вилки резанул по ушам.

— Элея, отпусти брата. Ты помнешь ему воротник и испачкаешь свое платье, — холодно сделала замечание Виллария, даже не повернув головы в мою сторону.

Со стороны Мардин послышалось тихое, довольное хихиканье. Она отпила чай, наслаждаясь тем, что утро началось с моей выволочки. Всё было как всегда.

Я сделала глубокий вдох, заталкивая свои настоящие чувства глубоко внутрь. Отстранилась от улыбающегося Роэлза, ласково растрепала его рыжую макушку и послушно поднялась.

— Доброе утро, отец. Доброе утро, Виллария. Мардин, — я опустила взгляд в пол, напуская на себя привычный, виноватый вид, и тихо села на свое место рядом с братом.

— Что на тебя нашло? — Виллария смерила меня долгим, подозрительным взглядом своих светлых глаз.

— Простите, — мой голос дрогнул, и на этот раз мне даже не пришлось притворяться. — Мне приснился очень дурной сон.

Виллария презрительно поджала губы, теряя ко мне всякий интерес. Чужие страхи ее не волновали. Она плавно повернулась к мужу.

— Глэй, дорогой, на следующей неделе в столицу прибывают торговцы с новыми тканями, — ее голос стал мягким и воркующим. — Я хочу отправить прислугу с поручением, чтобы она закупила лучшие шелка. Нам нужно начать шить платье для Мардин. Ее совершеннолетие должно пройти безупречно.

Совершеннолетие.