Хозяйка дома Бхатия - Масси Суджата

– Я нужна Уме-бхабху. – Ошади говорила безыскусно, зная, что Мангалу не задобришь никакой лестью и подобострастием. Обвинение в воровстве сильно ее задело – Мангала знала не хуже других, что Ошади, прослужив в доме сорок лет, не присвоила даже спички.

– Хорошо. Когда бхабху что-то нужно, уж она это получит.

«Не всегда», – подумала Ошади.

1

Чай и благотворительность

От первой встречи с Мангалой Бхатия у Первин осталось ощущение, будто ее прогнали сквозь строй. Та с раздражением реагировала на каждое слово. Тем не менее Первин смогла прорваться в красивый, выстланный камнем двор, наполовину заполненный дамами в летних сари пастельных цветов. Оттенков розового тут было множество – да, очень мило, но это затрудняло поиски Умы Бхатия.

А совсем скоро разыскивать хозяйку будет уже поздно – все сядут слушать речь. На земле разложили тонкие матрасики, чтобы на них сидеть, перед ними стояли деревянные подносы на ножках. На каждом красовались подставка из банановых листьев, медный кувшин для воды и неожиданно простая глиняная чашка. В бомбейском обществе в большом ходу были европейский фарфор, серебро и мебель, и Первин это отклонение от моды показалось своеобразным и в своем роде очаровательным.

Первин обвела двор взглядом. Она ни разу еще не бывала в Гхаткопаре и сообразила, что среди гостей преобладают местные жители. Больницу, строительство которой собиралась профинансировать Ума Бхатия, решено было построить в Бомбее, поэтому Первин рассчитывала увидеть здесь и знакомые лица. Однако из всех присутствовавших дам узнала только одну, леди Гвендолен Хобсон-Джонс, заносчивую мать своей лучшей подруги Элис.

Леди Хобсон-Джонс повернулась от одной приятельницы к другой, взгляд ее льдисто-голубых глаз скользнул по собравшимся. Первин улыбнулась и шагнула было в ту сторону, однако леди Хобсон-Джонс не ответила на ее приветствие. Вместо этого высокопоставленная англичанка взяла под руку стоявшую с ней рядом полногрудую брюнетку и взмахом руки предложила третьей даме – стройной блондинке лет тридцати – подойти ближе. Теперь все три дамы оказались к Первин спиной.

Первин застыла на месте, пытаясь понять, было ли это намеренным оскорблением. Это то, что у британцев называется «не замечать в упор»?

Первин, если честно, сильно недолюбливала маму Элис, однако при встречах они всегда улыбались друг другу и непринужденно беседовали. Чувствуя закипающую досаду, Первин зашагала в противоположном направлении, решив во что бы то ни стало отыскать Уму Бхатия.

Рассмотрев множество дам в розовом, от совсем бледного оттенка до яркой фуксии, Первин наконец вычислила ту, которая всем своим видом походила на председательницу женского больничного комитета. Лет двадцати пяти, в дорогом на вид розовом шелковом сари с цветочным узором. Шею ее обвивало обручальное ожерелье из черных и золотых бусинок, к нему крепилась подвеска в форме цветка из мелких бриллиантов.

Пытаясь не проявлять навязчивости, Первин приблизилась к этой даме и ее спутницам – все они стояли вокруг рослой дамы в сине-белом шелковом сари, расшитом цветами. У нее было приметное волевое лицо, волосы собраны в тугой узел. Вместо ридикюля из ткани дама пристроила под мышку левой руки большой кожаный саквояж.

– Нужно сделать так, чтобы больница ни у кого не вызывала опасений. – Рослая дама бегло говорила на маратхи – языке, которым пользовались почти все уроженцы Бомбея и прилегающей местности. – Даже в охрану можно набрать женщин. Разумеется, у нас будут женщины-медсестры, но, кроме этого, нам понадобится много женщин-врачей. Я постараюсь их найти, но при этом надеюсь, что вы будете убеждать своих дочерей получать медицинское образование.

Дама в розовом взглянула на остальных, потом заговорила почтительным тоном:

– Доктор Пенкар, мы восхищаемся тем, что вы получили столь обширное и полезное образование. Но для большинства из нас медицинский колледж – это слишком дорого.

Услышав фамилию незнакомки, Первин поняла, что перед ней доктор Мириам Пенкар, единственная в городе женщина – акушер-гинеколог. То, что ее смогли привлечь к работе в едва замысленной больнице, выглядело настоящим подвигом.

– Девушки могут учиться и в Индии! – Доктор широко улыбнулась своей собеседнице. – На наше счастье, в Дели открылся Медицинский колледж леди Хардиндж. Одна из членов нашего комитета, миссис Серена Прескотт, даже участвовала в сборе средств на него. Она может помочь вашим дочерям.

Несколько женщин скептически переглянулись – они явно не верили в то, что англичанка согласится им помогать, как и в то, что решатся отправить своих дочерей в такую даль, в Дели.

– Это прекрасная мысль. Но давайте для начала построим больницу. Может, когда ее подведут под крышу, женщины-врачи не будут такой уж редкостью. – Ума говорила любезно, а потом, отвернувшись от остальных, заметила Первин. Перешла на английский: – Добрый день! Вы наша новая сторонница? – Она смерила Первин взглядом, явно оценила ее деловой портфель – родственника медицинского саквояжа доктора Пенкар.

Первин обрадовалась приглашению в разговор. Любезно улыбнулась и ответила:

– Моя невестка Гюльназ Мистри просила передать вам ее наилучшие пожелания. Меня зовут Первин Мистри.

– Та самая юристка? – выпалила доктор Пенкар. – Я про вас много слышала!

Первин польстило, что ее узнали.

– Правда? Насколько я понимаю, мы обе учились в Оксфорде – к сожалению, не одновременно.

– Мне пришлось сдавать экзамены в Мадрасе, потому что в Оксфорде мне отказались присваивать звание врача. – Доктор Пенкар выразительно подняла брови. – Так что я время от времени задаюсь вопросом: а стоило ли вообще получать образование за границей? Вам, насколько мне известно, обучение в Оксфорде пошло на пользу: Гюльназ постоянно хвастается вашим умом и достижениями. Вы обязательно должны войти в состав комитета и заниматься нашими юридическими документами.

– Благодарю вас, но я не уверена, что сейчас смогу это сделать, – поспешила отговориться Первин. – На самом деле я просто привезла пожертвование Гюльназ.

– Мы, разумеется, понимаем, что вы очень заняты в профессиональном плане, – вмешалась Ума. – Тем не менее хорошо бы вы побеседовали за чаем с доктором Пенкар.

Первин поняла, что таким образом ее пытаются переубедить. В обычном случае она уклонилась бы от подобного давления. Однако Мириам Пенкар ее заинтриговала, хотелось познакомиться с ней поближе.

Неподалеку появилась высокая худощавая служанка – она стояла, слегка сгорбившись. Ума вышла из кружка, подставила служанке ухо – та что-то забормотала, торопливо и чуть слышно, на гуджарати.

– Да, конечно, – успокоила ее Ума, а потом повернулась к дамам: – Ошади напоминает, что пора рассаживаться по местам. Пожалуйста, дайте об этом знать другим гостьям. Я позову пандита [7], чтобы он прочитал перед началом благословение.

Женщины двинулись к подушкам, разложенным в два ряда напротив украшенной платформы в центре двора. Трем британкам в платьях до колен оказалось весьма непросто усесться так, чтобы слишком сильно не оголять ноги.

– Похоже, не очень они довольны, что здесь нет стульев, – тихим голосом обратилась Мириам к Первин.

– Они важные члены комитета? – уточнила Первин. К ним как раз подошел официант с серебряным подносом, на котором грудкой лежали квадратики дхоклы, посыпанные кокосовой стружкой, кориандром и поджаренными горчичными семечками. Первин очень любила это приготовленное на пару лакомство из ферментированного горохового теста, поэтому попросила сразу два квадратика.

– Лично я знакома только с Сереной Прескотт, с высокой блондинкой, – поведала Мириам. – Сегодняшний прием затеяли, чтобы привлечь новых жертвователей. Мы рассчитывали, что соберется около восьмидесяти женщин, но их тут явно меньше. Бхатия поставили условие: на чаепитие допускаются только те, кто пожертвовал не меньше десяти рупий или сделал ценный вклад.