Терновый венец для риага - Арниева Юлия

— Выживать, — сказала я тихо, глядя в темноту. — Осматриваться. Понимать, кому можно верить, а от кого ждать удара в спину.

Уна помолчала. Я слышала её частое, неровное дыхание, прерывистое от сдерживаемых слез.

— А потом?

Я закрыла глаза, прислушиваясь к чужому храпу, к шороху соломы, к тому, как кто-то ворочается во сне и бормочет что-то бессвязное.

«А потом мы заставим их пожалеть, что они нас не убили», — подумала я, вслух же сказала:

— Потом посмотрим, Уна. Спи.

Глава 2

Дождь не прекращался третьи сутки. Двор башни превратился в сплошное месиво из грязи и навоза, а крыша кухни протекала в трёх местах — Бриджит расставила под течью глиняные миски, которые приходилось опорожнять каждый час.

К исходу первой недели я поняла главное: кухня — это уши башни.

Сюда забегали служанки из верхних покоев — погреться у очага, перехватить кусок хлеба с сыром, почесать языками. Заглядывали воины за лишней кружкой эля. Приходил конюх за объедками для собак, прачки за горячей водой, кузнец — наточить ножи. И все они говорили между собой, не замечая нас, пленных, словно мы были частью обстановки — вроде котлов или поленницы у стены.

Я склонилась над бадьёй с мутной водой, скребя закопчённое дно котла пучком соломы, и слушала. Две служанки из башни — тощая рыжая девица с россыпью веснушек и полноватая темноволосая баба — обсуждали хозяина, попивая горячий отвар у очага.

— Опять всю ночь пил, — говорила рыжая, грея руки о кружку. — Утром злой был, как пёс цепной. Орму подзатыльник отвесил за то, что громко топал на лестнице.

— А что с братом? Слыхала, гонца прислали?

— Вчера под вечер прискакал, весь в грязи, лошадь загнал. После того хозяин ещё пуще озлился.

Брат риага — Коналл. За неделю я наловила о нём обрывков — младший, ушёл в поход ещё до набега на наш туат, до сих пор не вернулся. Бран ждёт от него вестей, и чем дольше ждёт, тем чернее его настроение. Я запомнила имя, запомнила интонацию, с которой служанки его произносили — осторожную, как будто боялись, что слова долетят наверх и вызовут гнев.

Почему? Поход затянулся? Или случилось что-то, о чём слуги боятся говорить вслух?

Служанки заторопились прочь — на пороге кладовой возникла Бриджит, и от одного её взгляда обе вскочили и засуетились с вёдрами. Я снова уткнулась в котёл, делая вид, что не слышала ни слова.

Мойра опустилась рядом, громыхнув корзиной с капустой. Грузная, широкоплечая, с руками, покрытыми старыми ожогами от очага — она двигалась тяжело, но уверенно, как человек, привыкший к работе с детства. На кухне моего отца она была правой рукой старой кухарки, знала все её секреты и рецепты. Говорят, однажды она выгнала оттуда пьяного воина, запустив ему в голову тяжёлым половником.

— Сына моего на торфяники угнали, — сказала она вдруг, не поднимая головы. — Финтана, ему семнадцать.

Я скосила на неё глаза, но промолчала.

— Там надсмотрщик из местных, не из воинов Брана. Жадный, но трусливый, такого купить можно, если знать, чем.

— Зачем ты мне это говоришь?

Мойра подняла голову и посмотрела на меня в упор, тяжёлым немигающим взглядом. В нём читалось столько всего — надежда, страх, решимость, — что я едва удержалась, чтобы не отвести глаза.

— Потому что я тебя помню, госпожа. Маленькой ещё помню, когда ты на кухню прибегала сладости таскать. И мать твою помню — хорошая была женщина, добрая. За слуг заступалась, когда господин гневался.

Она замолчала, прислушиваясь. Мимо прошла одна из близняшек с охапкой дров — худенькая, с перепуганным лицом, — и мы обе склонились над работой, пока девчонка не скрылась за дверью. Только тогда Мойра продолжила, ещё тише:

— Люди ждут. Ждут и надеются, но боятся. Без тебя ничего не сделают — нужен тот, за кем пойдут.

— Почему я?

— Потому что ты дочь риага. — Она помолчала и добавила: — А ещё потому, что у тебя взгляд... другой.

Дверь кухни распахнулась, впуская холодный воздух и запах дождя, на пороге стояла Сорша.

Я узнала её не сразу. Плащ из тонкой шерсти с меховой опушкой, отороченный по краю чем-то блестящим — бронзой, наверное. Платье синего цвета — не из грубого льна, как у нас, а из мягкой крашеной ткани, какую носят жёны свободных людей. На шее — бронзовая цепочка с подвеской в форме полумесяца, на запястье — широкий браслет с насечкой. За неделю она обросла украшениями, как репей колючками.

Но больше всего изменилась её походка. Она вошла на кухню так, будто владела ею — неторопливо, с ленивой грацией, чуть покачивая бёдрами.

Бриджит выскочила из кладовой и замерла, не зная, как себя вести. Бывшая пленница, а теперь греет хозяйскую постель — кто она теперь? Госпожа?

— Горячего вина с мёдом, — бросила Сорша. — Хозяин нынче не в духе, надо подсластить.

Пока Бриджит суетилась у очага, Сорша прошлась вдоль нас — медленно, разглядывая, как хозяйка разглядывает скотину на рынке. Я видела её краем глаза — прямая спина, высоко поднятая голова, улыбка в уголках губ.

— Надо же, какой зверинец, — протянула она, остановившись у близняшек. Те замерли над горой репы, не смея поднять глаз. — Грязь, вонь... И вы этими руками еду готовите?

Она двинулась дальше. Я опустила голову, почти уткнувшись лицом в котёл. Маска из золы и жира ещё держалась — Уна обновляла её каждое утро, — но волосы за неделю чуть отросли, и под слоем грязи уже проступали черты лица. Если Сорша приглядится, если вспомнит...

Шаги остановились за моей спиной. Я почувствовала запах — розмариновое масло, которым она умащивала волосы. Дорогое и редкое.

— А это кто такая? Ну-ка, повернись.

Я медленно обернулась, держа голову опущенной. Сердце билось ровно — странно ровно, как будто это происходило не со мной.

— Лицо вроде знакомое, — Сорша наклонилась ближе, и её дыхание коснулось моей щеки — тёплое, пахнущее мёдом и вином. — Или нет? Грязная какая, не разберёшь. Больная, что ли?

— Больная, госпожа, — Уна выросла рядом, заслоняя меня собой. — Язвы у неё, не подходите, заразитесь.

Сорша отшатнулась, и её лицо исказила брезгливая гримаса — такая яркая, такая наигранная, что я едва не усмехнулась.

— Тьфу, гадость! — Она обернулась к Бриджит. — Почему её к еде допускают? Хочешь хозяина заразить?

— Она к еде не прикасается, — угрюмо отозвалась кухарка. — Только котлы драит да полы скребёт.

Сорша фыркнула, выхватила из рук Бриджит кувшин с вином и направилась к выходу. У самого порога обернулась:

— Смотри, кухарка. Если хозяин захворает — с тебя первой шкуру спустят.

Дверь за ней захлопнулась. На кухне повисла густая, напряжённая тишина, как перед грозой. Потом Бриджит длинно выругалась и ушла в кладовую, грохнув дверью так, что с балок посыпалась труха.

Я выдохнула и вдруг поняла, что всё это время не дышала.

Глава 3

Сорша объявилась на кухне на следующий день ещё до рассвета, когда мы только начинали растапливать очаг. Ворвалась с такой яростью, что дверь едва не слетела с петель.

— Где кувшин? — голос её звенел, как натянутая струна. — Серебряный, с чеканкой! Вчера на столе стоял, а нынче пропал!

Бриджит обернулась от очага, лицо её было красным от жара углей, на лбу выступили капли пота.

— Какой кувшин, госпожа? Мы тут с серебром не...

Пощёчина прозвучала так звонко, что у меня внутри всё сжалось. Кухарка пошатнулась, прижала ладонь к щеке. Глаза её полыхнули, но она лишь стиснула зубы и опустила голову.

— Не смей мне перечить! — Сорша шагнула ближе, задрав подбородок. На шее у неё поблёскивало что-то новое — ожерелье из янтаря, крупные медовые бусины, какие носят жёны знатных воинов. — Кто-то из вас, грязных тварей, стащил! Думаете, я не знаю, как слуги воруют по углам?

Она принялась метаться по кухне, заглядывая в каждый угол, сдёргивая ветошь с полок, опрокидывая корзины. Лук покатился по полу, рассыпав шелуху. Одна из близняшек присела, чтобы собрать, но Сорша оттолкнула её ногой.