Любить и быть любимой - Проуз Аманда

– Правда в том, Меррин, – Дигби сел и потянулся к ее руке, – что я счастлив, только когда я с тобой. Счастлив так, как никогда не был. Впервые в жизни я могу быть самим собой. Я словно стряхнул с себя старую кожу. Мне не нужно производить на тебя впечатление, как на своих друзей, или притворяться, что все тип-топ, когда это не так. И тебе плевать на вещи, о которых постоянно разглагольствует моя мать: деньги, место в обществе, как себя вести, где тебя должны видеть, как надо одеваться. – Тяжело вздохнув, будто даже мысль о том, чтобы снова надеть эти маски, была утомительной, он закрыл глаза. – Сидя здесь, на траве, любуясь на море, я счастливее, чем когда-либо в жизни. Каждый раз, когда мы прощаемся, я считаю минуты, когда снова смогу оказаться рядом с тобой. Ты делаешь меня счастливым, потому что любишь меня, несмотря ни на что.

– Люблю. – Она скрестила ноги и подалась ему навстречу, уткнувшись локтями в его колени и вложив свои ладони в его. – Я люблю тебя, несмотря ни на что.

– Так давай же! Давай поженимся! Почему нет?

– Правда?

– Да. Пожалуйста, не заставляй меня это повторять.

Он улыбнулся.

– Еще разочек было бы неплохо.

Она наклонилась и поцеловала его манящие губы, ощущая, как глубоко внутри разливается волна любви к этому прекрасному мужчине.

– Меррин, ты выйдешь за меня? Пожалуйста.

– О боже мой! Да! Да! Я с радостью выйду за тебя, Дигби!

Прыгнув вперед, она повалила его и принялась целовать, а он провел ладонью по ее плоскому животу к лифчику, и они отпраздновали это событие единственным известным им способом.

Глава 1

Меррин

Меррин стояла босиком на неровных булыжниках, с удовольствием ощущая, как они вписываются в высокий свод ее стопы, когда она обхватывает их пальцами ног, – словно становятся якорем. Где бы она ни находилась, ей всегда было гораздо уютнее без обуви и носков. Ступая босыми ногами по земле, траве, морю, камням или мокрому песку, она чувствовала связь с миром: это ощущение успокаивало как ничто другое. Особенно сегодня, когда, проснувшись ранним утром, она выбралась из кровати и, выйдя на узкую деревянную лестницу, ощутила, будто парит, будто между ней и землей лежит тонкая воздушная подушка. Конечно, Меррин была рада, что этот день наконец-то настал, но одновременно казалось, что ее выбили из колеи. Хотя вряд ли это было заметно со стороны. Вот Руби, ее сестра, никогда не упускала возможность продемонстрировать свои эмоции, могла вспыхнуть на пустом месте, и, несмотря на предсказуемость, это слегка утомляло; отчасти поэтому Меррин пришлось научиться держать себя в руках, даже если корабль жизни сбивался с курса. Так она уравновешивала сестру.

– Мерри, дедушка Артур упал в обморок, он не дышит! Только что, в саду! Он лежит на тропинке!

– Руби, посмотри на меня! Посмотри на меня! Беги за доктором Левингтоном, а потом найди папу, он в пабе, а я посижу с дедушкой. Все будет в порядке.

Меррин казалось, что ее сердце вот-вот разорвется от боли, но она улыбнулась, не поддалась панике и взяла дело в свои руки. Неплохо для девятилетнего ребенка. Конечно, все было далеко не в порядке – дедушка умер, – но она понимала достаточно, чтобы притворяться столько, сколько нужно. Меррин до сих пор скучала по дедушке, но урок был усвоен: когда все летит в тартарары, рядом может не оказаться никого, кто бы встал у штурвала; порой самый ответственный человек поблизости – ты сам.

Взгляд зацепился за фигуру Лиззи Лизун: она собирала на берегу ракушки, засовывая их в карманы плаща; на Меррин тут же накатило знакомое чувство тревоги, и она поскорее отвела глаза от этой женщины, которую почти все в округе считали ненормальной. Но затем все же глянула на нее украдкой еще раз: Лиззи, как обычно, что-то бормотала себе под нос – она явно пребывала в каком-то своем мире.

Сделав глубокий, медленный вдох, Меррин на минутку прикрыла глаза, мгновенно почувствовав себя лучше и спокойнее. Отсюда открывался идеальный, самый широкий обзор на побережье; она могла сидеть здесь и смотреть на волны часами. Отец однажды сказал ей, что это головы белых лошадей со взмыленными боками; лошади мчатся галопом, с грохотом обрушиваясь на берег, а затем резко разворачиваются и на обратном пути бесследно растворяются в море. Теперь в набегающих волнах ей всегда виделись лошади. Глядя на набухшие фиолетовые тучи, низко нависшие над океаном, Меррин молча взмолилась: «Пожалуйста, не надо дождя! Только не сегодня, не в день моей свадьбы…»

Ответом был грохот волн, разбивающихся о мол. Келлоу жили в одном из четырех небольших крепких коттеджей у самой гавани, правда два крайних давно продали: теперь это были чьи-то загородные дома. Коттеджи собственноручно построили мужчины Келлоу более двух столетий назад; камни и куски скал добывали в каменоломне вверх по побережью, а затем один за другим спускали их к гавани. Дед Меррин, как и пять поколений Келлоу до него, зарабатывал на жизнь ловлей рыбы. Меррин родилась в коттедже Келлоу номер один, и он был ее единственным домом.

Она сказала Дигби, что, даже когда они поженятся, она не мыслит жизни вне Порт-Чарльза, и Дигби согласился с ее доводами. Ей совершенно не хотелось обустраивать свою жизнь в городе – среди шумных улиц, запруженных незнакомыми людьми. Ее дом – эта деревня. Здания вдоль береговой линии служили ориентирами, средствами навигации, столпами, вокруг которых вырастали дома. Здесь жили рыбаки и добытчики олова. Почти все дома были небольшие и покосившиеся, но выбеленные и симпатичные. Бо́льшая часть рыбаков и добытчиков олова давно покинули эти места, и сейчас двери и ставни были выкрашены в пастельные тона, а летом в ящиках под окнами теснились алые герани, трепеща на теплом ветру, и туристам, которые ползли на автомобилях по тесным улочкам, непременно хотелось запечатлеть эту красоту на фото – на каждом повороте и всякий раз, когда бы они ни выглянули в окно. Но когда-то эти улочки создавались для лошадей, а не для машин, и для мужчин, несущих пешком рыболовные сети, а не для приезжих с тяжелыми чемоданами, набитыми нарядами (хотя в этих нарядах здесь некуда было пойти и никому не было дела до их стоимости). Да, здесь был ее дом, здесь они могли бы остаться и создать семью.

Что ей сказал Дигби? «С тобой я готов жить где угодно – где угодно. Потому что мой дом – там, где ты». От этого воспоминания сердце Меррин забилось сильнее.

– Меррин! Ради бога, сделай милость и зайди уже в дом! – раздался взволнованный мамин голос; она звала ее из окна прямоугольной комнаты со скошенным потолком, которая простиралась на всю глубину дома.

Меррин бросила последний взгляд на бухту.

– Уже иду!

Хезер Келлоу, все еще в ночной рубашке, отошла от плиты. В любую погоду плита дышала жаром, и поэтому обе двери – и передняя, и задняя – практически всегда были открыты, что давало возможность случайной собаке, нескольким местным котам и порой даже курице-другой беспрепятственно проникать из небольшого заднего дворика в привлекательное тепло.

Эта комната и пахла по-особенному: здесь уютно сочетались ароматы древесного дыма и выпечки и резко-пшеничный запах животных. Эта кухня-гостиная была сердцем дома, и хотя ее нельзя было назвать слишком просторной, все же это была самая большая комната, и именно здесь они собирались всей семьей, чтобы вместе порадоваться или погоревать.

– Щипцы для завивки готовы, так что пока твой отец в ванной, я могу сделать тебе прическу, но времени у нас совсем мало. Опаздывать нельзя!

Правду сказать, мама волновалась за этот день гораздо больше самой Меррин: о том, как все успеть, о деталях… Меррин не стала бы говорить об этом вслух, но она была бы так же счастлива сбежать и выйти замуж по-тихому, хоть на пляже, хоть в обычном загсе, хоть даже в пластиковой церквушке, где их поженил бы двойник Элвиса [3]. Ей было все равно, как они с Дигби станут мужем и женой; действительно важным было одно: чтобы они соединили свои судьбы навеки, в болезни и в здравии. Она до безумия любила Дигби Мортимера, буквально все в нем: как он выглядел, как говорил, все его бессознательные жесты, как он откидывал волосы со лба, квадратик гладкой кожи у самого запястья… Одной мысли о кусочках пазла, из которых складывался он весь, хватало, чтобы желание увидеть своего жениха пронзало ее до глубины души. Это чувство пьянило похлеще любого алкоголя.