Чужачки - Лапид Лихи

И ее мать отвечала: «Мне».

«Хороший человек, да нафиг он нужен, мама, ты просто ничего не понимаешь», – сказала она ей. Что нужно, так это человек сильный. Человек, обладающий властью. И не сказала, как мечтает о появлении такого человека, который вытащит ее отсюда, посадит в машину и увезет в другие края. Нет, хорошим человеком он не будет. На этот счет у нее иллюзий нет. Но Нина была умна, знала кое-что об этом мире и думала, что сможет воспользоваться им не меньше, чем он пользуется ею. Воспользоваться им, чтобы улететь далеко-далеко. И вот он явился. И ей нужно лишь иногда к нему прикасаться, а это терпимо. Шмуэли, которого приятели звали Джонни, так на нее запал, что все сложилось прекрасно. И она тоже слегка взволновалась, почувствовала, что сильна, что у нее над ним власть. Как сильно он пристрастился к ее рукам. К ее прикосновению. Шмуэли прилетал за ней к школе. Он заезжал за ней утром, лишь бы провести с ней эти пять минут. Вечером он оставлял Офру смотреть новости, а сам подскакивал и просил: «Ну спустись на минутку к машине». Сначала ему многого и не требовалось. Только ее рука, иногда слегка губы. Потом он начал запускать руки под одежду, и это длилось подольше. Из-за этого он захотел забрать ее на целую ночь.

Мама сидела напротив нее. Она водила по пластиковому столу своими шершавыми ладонями, снова и снова смахивая невидимые крошки. Потом подняла руку к голове, вынула заколки, и ее густые, некогда пшеничные волосы мягко рассыпались по плечам. И тогда Нина впервые увидела, сколько в них просквозило седины, как потускнел их прежний блеск.

Их уже было пора помыть. Обе они это знали.

– Это плохая идея, – в отчаянии сказала Ирена, пытаясь остановить поезд, который давно ушел.

Когда Ирена была в Нинином возрасте, ей тоже казалось, что она знает лучше. Лучше всех. А в итоге оказалась дурехой. Сейчас она здесь, одна с дочкой, которая думает, что знает лучше, и не понимает, что это не так. Ей только что исполнилось восемнадцать. Умна, не поспоришь, но не настолько, как сама себе кажется. И сколько можно не замечать – на ней ведь будто выбито слово «беда». Огромный, яркий предупредительный знак, вписанный прямо в ее красоту. Потому что Нина гораздо красивее, чем сама она была в ее возрасте.

Она была симпатичная дурочка. А ее Нина красивее. Слишком красива.

Нина боролась с этим годами. В детстве она изо всех сил старалась показать людям не только это, пыталась это скрыть, прятала лицо за волосами.

– Дай на тебя посмотреть! – сказал Шмуэли, обхватив ее лицо после того, как убрал с него волосы, и придвинулся близко. Слишком близко.

– Ты обещал не трогать, – сказала она.

– Верно, – ответил он, – и свои обещания я всегда выполняю, так что трогать не буду, но, может, ты сама… – и притянул ее руку к своему паху. – Конечно, только если сама захочешь, – и расхохотался. – Но ты не обязана.

Но в конце концов оказалось, что обязана. Не в тот самый день, но два дня спустя, когда уже почти рассвело, а Нина безумно устала и знала, что утром у нее экзамен, и хотелось вернуться домой, чтобы принять душ. И она протянула руку и дотронулась до этого места в его брюках, и он сжал ее руку своими руками, со всей силы, и в ее ухе зазвучало его дыхание, одышка и стоны, и ей не захотелось видеть, как исказилось его лицо. И Шмуэли сказал ей, что теперь вот он из-за нее такой грязный.

Что для следующего раза у него есть идея получше. Которая сохранит его чистым.

– Ты не понимаешь, ты просто не понимаешь! – сердито крикнула ей мама, когда Шоши в детском саду сказала ей, с кем ее дочка связалась. – Ты еще ребенок. Какие у тебя могут быть дела с таким типом?

– Он меня любит.

– Уж прямо-таки любит? Может, хочет тебя, но не любит.

– Он меня любит.

– А ты его любишь?

– Он меня любит.

– Я не об этом тебя спросила.

– Я – да. Я – да.

– Ты – нет. Да и он тебя не любит. Ты для него никто. Он просто тебя использует. Он тебя выбросит, выбросит как старую тряпку. Зачем тебе это нужно? Ты представляешь, какая у тебя будет репутация?

– Ты не понимаешь! – крикнула Нина, сжимая материнские пальцы, заставляя ее взглянуть на свои натруженные руки с короткими ногтями и облупившимся лаком, который она нанесла в честь бар-мицвы, устроенной соседкой Михаль для младшего сына. – Я не стану такой, как ты! Я не буду портить свою жизнь, свое тело, свои руки только ради того, чтобы заплатить по счетам в этой дыре. Про это забудь. Я не буду такой, как ты. Я уеду отсюда!

– Ты мне не хами! – повысила голос Ирена, и от злости все звуки взорвались тем акцентом, от которого ей не удавалось избавиться, который не смягчился с годами. И потом прошипела по-русски: «Сука, сволочь, шалава…»

И Нина замолчала. Ей хотелось заорать, но она поняла, что зашла слишком далеко. «Я ей докажу, – сказала она себе, – я ей еще докажу».

Последовало долгое молчание, а затем Ирена встала и вышла из комнаты, как всегда высокая и гордая, только плечи выдают усталость. Восемнадцать лет она в одиночку тянет этот воз и вот впервые почувствовала, что у нее больше нет сил. Ей хотелось, чтобы хоть раз кто-то и о ней позаботился. Она вспоминает тот свой день рождения, когда Нине было пять лет, – как она пришла с работы, а дом полон сердечек, свечей, цветов, которые Нина собрала, нарезала и расставила в ее честь. И как они сидели вместе, она, бабушка и Ниночка, и как она подула на свечки и разом погасила.

– Что ты загадала? – спросила ее Нина.

– Нельзя рассказывать, иначе не сбудется, – ответила она, хотя ей так хотелось разделить с ней свою радость. Сказать ей, что там, на этой крошечной кухоньке, есть все, о чем она мечтала. Наконец-то они вместе, втроем, и больше им никто не нужен. А потом бабушки не стало, и как тяжело было без нее, как Нина старалась восполнить ее отсутствие. Постепенно прошли годы и все наладилось, и ей больше ничего было не нужно. Им вдвоем хорошо. Отлично. И она знала, что Нина вот-вот вырастет, но не думала, что это произойдет так быстро. Месяц назад она вложила немного денег в небольшой накопительный фонд для студентов, чтобы у ее маленькой Нины, у ее красавицы-дочки, было то, чего у нее самой никогда не было. Для себя она ничего не хотела, только чтобы малышка ее взлетела как можно выше. Но не такой ценой. Не с мужиком, который похитит ее и причинит вред.

Ирена идет в душ, умывается, смотрит на себя в зеркало и вспоминает, как и она, подобно Нине, считала себя умной и тоже думала, что сумеет обвести этих мужиков вокруг пальца. И правда ведь обвела. Как же он ее любил! Но это угасло так быстро, а она со своим животом была уже не столь красива и не столь счастлива. И в конце концов очутилась где-то посреди знойной пустыни, на втором этаже, одна с малышкой. Без языка, без профессии, с мешком обещаний, которые он передарил следующей жене. А она и по сей день расплачивается за это своим одиночеством. Потому что красота в какой-то момент тебя предает, увядает, потихоньку меркнет, и взгляды мужчин уже не сопровождают тебя, а взгляды женщин не задерживаются на тебе на лишнюю секунду, чтобы пробежаться по твоему лицу и телу. Битва проиграна, и ее итог предсказан. Иногда скачущая галопом лошадь может притормозить на одном из поворотов, и на мгновение тебе покажется, что ты победила, и ты поверишь, что она вот-вот остановится, но нет. А красота все устает, разрушается и в конце концов гибнет под тяжестью прожитых лет.

Что же касается красивых женщин, то на них годы наваливаются с еще большей жестокостью.

Она впервые работает на одном месте, не бегает из дома в дом, чтобы набрать побольше часов, не борется с измождением ради заработка. Ради поставленной цели. Скоро год, как она начала здесь работать. И кстати, ей нравится. Наконец-то она не одна, а среди людей. Женщин. И хотя сама мысль о работе среди женщин пугала ее – в молодости она с коллегами не ладила: сплетни, тесные кружки, зависть, вечные разборки, – теперь все было иначе. У них больше не было причин ей завидовать. «Грустная правда», – думала она. С годами она привыкла убирать квартиры в одиночку, после четырех часов работы в одном месте переходить на пять часов в другое, и большую часть времени никто ее не видел. Тело болело, но ей нравилось быть самой по себе и что никто не вмешивается. Но сейчас Ирена обнаружила, как на самом деле приятно, что ее видят, замечают ее усердие и старания. И как бы она ни вкалывала, это все равно легче, чем выбивать тяжелые ковры из гостиной и передвигать кровати, потому что хозяйка дома непременно под них заглядывает. С первой минуты на новой работе она решила со всеми ладить, не вмешиваться в склоки помощниц с воспитательницами и в разборки между воспитательницами и руководством. Ей-то что. Она отвечает за приготовление еды и уборку. Ирена до сих пор удивляется тому, как сильно ей сейчас нравятся вещи, которые когда-то ее отталкивали, – ответственность и работа в коллективе. У нее ставка с отпускными днями и каникулами в праздники и еще всякими бонусами – она и не думала, что у нее будут блага в виде расчетного листа, отпуска по болезни и ежемесячных пенсионных накоплений, при том что не нужно гробить здоровье ради лишнего шекеля. Сейчас ей хочется только попасть в штат постоянных сотрудников. Только этого, и тогда она и правда обретет душевный покой. Потихоньку-полегоньку она берет на себя все больше ответственности, расширяет свои обязанности, и вроде никто в детском саду уже и не помнит, как тут было без нее.