Мое так называемое лето - Шведова Лада

Завибрировал лежащий на столе телефон. Звонила тетя Нина – словно почуяла неладное. Отвечать не хотелось, но в последнее время тетушка стала такой настойчивой, что не давала мне выдохнуть.

– Ярочка, ты где? – зачастила она, забыв поздороваться. – Я вчера вечерочком хотела тебя навестить, но дома никого не оказалось. И телефончик твой был недоступен. Я уже начала волноваться.

– Слава, – вяло поправила я. «Ярочка» всегда казалась чем-то неудобоваримым и чужеродным.

«Волнение» тети Нины комментировать не хотелось. Она перегибала палку, ведь впервые встретились мы на маминых похоронах. Тогда мне было двенадцать. После тетя Нина появлялась редко, но метко – каждый раз ей удавалось поссорить меня с отцом в пух и прах. Но с недавних пор ее звонки стали почти ежедневными, и это была не забота доброй родственницы о бедной одинокой девочке, далеко не забота. Просто тетушка почуяла кровь.

– Славочка, – быстро поправилась она. – Так где ты?

– Вы что-то хотели?

– Просто пообщаться! Узнать, как ты справляешься, и вообще…

– Справляюсь.

– Так я к тебе зайду? Вечерочком, хорошо? Тортик тебе принесу, или пироженки какие… ты же наверняка голодненькая сидишь. Молоденькая, пока ничего не умеешь, а пока научишься жить самостоятельно…

Она говорила что-то еще, и так тараторила, что у меня разболелась голова. Тетя Нина, как энергетический вампир, высасывала жизнь и разум, своими уменьшительно-ласкательными разжижая мозг до состояния каши. До состояния кашки, черт ее подери.

– О чем вы хотите поговорить вечером? – Мне наконец удалось вставить слово.

– Ах, это… ну я лучше с глазу на глаз, Славочка. Такое по телефону обсуждать не по-родственному. Как чужие, право слово.

«Ты и есть мне чужая», – хотелось рявкнуть в трубку.

Но я все же взяла себя в руки:

– Сейчас мне не до личных встреч, простите. Если у вас что-то важное…

– Да не то чтобы важное, но я тут подумала… о тебе, Славочка. Об отце твоем паршивом – как можно было вот так с родной кровиночкой! Не зря Наденька его бросила, он всегда был плохим человеком. И я тебе много лет говорила, какой он! Твердила, твердила… Нет, ты не беспокойся, я чем смогу помогу. Но и тебе самостоятельно тянуть жизнь и квартиры, что от мамы достались… ты же только-только школу закончила. Тебе учиться надо в университете, не отвлекаться. А тут эти квартиры. И я подумала, а пусть мои поживут? И коммуналочку на себя возьмут, раз такое дело. Не чужие же. У моей Ольки семья, муж, дитяти, и все они в съемной ютятся. А у тебя одна трехкомнатная, да? И Олежка мой все со мной, а ему тридцать. Ему бы одному пожить, глядишь, личную жизнь бы устроил. И квартплату они полностью возьмут на себя, тебе одна сплошная выгода.

Стоило догадаться, что со временем тетя Нина станет смелее. Сначала она лишь намекала, но теперь пошла в прямую атаку. Перед моим отъездом мы встречались. Тетя Нина расхаживала по маминой квартире, хвалила высокие потолки и говорила, как же сильно мне повезло – осталась богатой наследницей. Повезло так повезло. Наверное, по мнению тети Нины, стоило запустить фейерверки прямо с балкона. Она тогда так долго рассуждала о выгоде, а я стояла и думала, что этот мир мне абсолютно понятен и оттого противен. Так же я вспоминала, как тетя Нина пыталась забрать меня у отца, лишить его права опеки, и у меня волосы вставали дыбом от мысли, что я могла оказаться… с ней. В беззащитные двенадцать лет.

В тот момент внутри меня вообще многое перевернулось. Стало даже как-то противно, что я не видела тетушку насквозь, а общалась с ней, жаловалась на отца. Подкидывала сухих щепок в и без того полыхающий костер ужасных семейных отношений. Но в момент, когда тетушка разглядывала высокие потолки, меня ударило озарением. Могло бы и раньше, конечно, но моя жизнь все время была очень далека от квартирных вопросов.

– Простите, но это невозможно.

– Славочка…

– Слава. И я сейчас в отъезде. Поговорим, когда вернусь.

– Ага, поняла. Значит, через пару деньков?

– Или месяцев. До свидания, тетя Нина.

Я сбросила звонок с мыслью, что стоит поменять номер телефона. Может, прямо на вокзале. Исчезнуть. Все равно никто меня не будет искать. Кроме тети Нины, конечно, ей я нужнее всего.

Из-за этого глупого звонка прибытие поезда на конечную воспринялось смазанно. Я подхватила рюкзак и встала в очередь на выход. Спрыгнула на перрон и… все. Ничего особого не ощутила. Потому что уехать всегда можно, но в итоге везде с собой берешь себя. А в моем случае это не самая приятная, озлобленная и обиженная на весь мир компания.

Я оглядела здание вокзала – новенькое, блестящее. В стеклянном куполе отражалось голубое небо. Постепенно эмоции после звонка тети Нины улеглись, и я начала чувствовать что-то помимо раздражения. Например, жару. В поезде работал кондиционер, и как же сильно ощущался контраст. Хотя было далеко даже до полудня, воздух только начал прогреваться. И уже было так жарко.

Телефон завибрировал вновь. Раздражение моментально вспыхнуло вновь, я выхватила телефон из кармана с намерением больше не сдерживаться и послать добрую тетушку подальше, но на экране высветилось «Александр». Отец. Я ответила, просто чтобы сказать, чтобы больше не звонил. Ни он, ни тетушка. Никто! И никогда.

– Твоя сумасшедшая тетка позвонила и сказала, что ты устроила побег, ведешь себя как неблагополучный подросток и тебя надо срочно вернуть домой, пока ты не сгинула. Что случилось, Слава?

– Я уехала.

– Куда?

– К морю.

Александр помолчал немного, переваривая новость, и сказал:

– Хорошо, тебе пойдет на пользу. Денег перевести?

– Нет.

– Про тетку я тебя предупреждал. – Он таки не смог удержаться. Тетя Нина всегда была нашим камнем преткновения. Отец считал, что общаться нам ни к чему, и злился, когда я не соглашалась. Не соглашалась я в основном из вредности, потому что в двенадцать ни черта не разбиралась в людях и их целях. Тетя Нина со своей стороны охотно поливала отца помоями. Так и веселились. С уходом мамы моя жизнь напоминала антиутопию – по крайней мере, так я видела все эти голодные игры.

– А что с ней не так? – изобразила я недоумение.

– Издеваешься?

Да. Нет. Возможно. Не знаю… буквально все ответы подходили, потому что с отцом у нас никогда не ладилось и порой цель у меня была одна: сказать что-то ему в пику. Не согласиться. Со всем пониманием, как это глупо, но все же. Школьный психолог сказал, что я не даю шансов живому родителю просто потому, что он жив. Что я должна попробовать. Но откуда школьному психологу знать, как оно все обстоит на самом деле? Так, «умные» мысли постороннего.

– Денег я все-таки переведу, отели дорогие, – со вздохом сказал Александр. – Если понадобится больше – звони. И вообще… не попади в неприятности. Я знаю, ты умная девочка, но…

– Если я такая умная, почему ты не отпустил меня учиться?

– Потому что тебе не было восемнадцати.

– И что?

– До совершеннолетия я был за тебя в ответе, Надя бы мне не простила, если бы… было рано, Слава. – И он отключился. Он часто так делал, чтобы не продолжать спор. Александр очень… сложен в общении, хоть он и говорил это про меня саму. Ага, как же! Я хотя бы выговариваю все как есть до конца.

Как ни странно, в этот раз разговор с отцом не вызвал особого раздражения. Может, потому, что он всегда вел себя одинаково и никогда не изображал заботу. В том смысле, что еще в двенадцать я твердо понимала, что являюсь для него обузой. Он всегда держался со мной холодно и не пытался играть роль родителя. Никакого тепла и разговоров обо всем на свете, как было с мамой, никаких обсуждений чувств и школьных будней. Просто… холодное сосуществование.

Внешне я была похожа на отца: та же густая копна русых волос и колючий взгляд серых глаз, но характеры у нас отличалось. Отец порой срывался и говорил, что я копия мамы: ершистая, всем вечно недовольная и с дурью в голове. «Дурью в голове» для него была каждая попытка непослушания, поэтому его мнение я всерьез не воспринимала. Мы с ним были словно с разных планет – ни одной точки соприкосновения и абсолютная полярность взглядов во всем.