Молчаливый сговор - Павленко Григорий Сергеевич

— С тобой одиннадцать! Ты за кем стоишь?

— За тётенькой.

Тётеньки перед парнишкой не было — было пустое место, аккуратное, на одного. Очередь качнулась, уплотнилась и осталась стоять из принципа: мест не сдают.

Рука не тянулась. Даже к тому, в бобровой шапке, — а у того кошель слева, оглядывался же он направо: бери голыми руками. Айра проверила себя с подозрением, как проверяют языком затихший зуб: точно не тянет? Совсем?

Нет, я, конечно, могла бы его срезать вот прямо сейчас. Просто не хочу. Но могу.

Мальчишка у пряничного лотка тем временем выбрал цель — тётку с гусем под мышкой, у которой кошель болтался на поясе, снаружи, нахально, как приглашение. Мальчишка этого приглашения ждал третий круг и уже пристроился в шаг.

Вообще-то ей было не всё равно. Возьмут дурака — стража до вечера будет трясти ряд и заглядывать в лица в поисках подельников. Этого ей тут точно не надо было.

— Глаза разуй. — Айра поравнялась, не поворачивая головы. — Она же на тебя гуся натравит.

Он вздрогнул и уставился на неё — лет десять, уши торчком, пальцы красные, голые, всё как положено.

— Я стою! — соврал он с достоинством человека, который врал уже просто из принципа.

— Вот и стой. А к ней не лезь. Во-первых — гусь. А гусь — это оружие страшное. Во-вторых, ты даже пискнуть не успеешь, как она тебя зашибёт. Ты руки её не видишь, что ли? Это же повариха. Она крыс кулаком бьёт. А крысы быстрее и ловчее тебя.

— Чего?

— Того. Иди отсюда.

Мальчишка попятился и растворился между лотками — быстро, надо отдать должное. Уходить он умел лучше, чем работать.

Айра пошла дальше и через десяток шагов поняла, чьим голосом это было сказано. Интонация, разбор, самый порядок доводов — слово в слово, только голос другой.

Поздравляю, Айра, становишься Бывалой. Морен помер, а советы его ходят по рынку в твоей обуви.

Морен подобрал её на этом самом рынке — тощую, злую и свято уверенную, что уже умеет воровать. Первым делом он эту уверенность из неё вытряс. Потом два года учил заново, и не столько брать, сколько не попадаться: где встать, куда смотреть, когда уходить, почему в толпе безопаснее всего идти медленно. «Взять может любой дурак, — говорил он. — Ты научись после этого дожить до ужина».

Она дожила. Морен — нет. Кончил он плохо, как все, кто слишком долго делает всё правильно и один раз ошибается.

За вторым рядом, между рыбным и скобяным, открывался проулок к красильне. Трубы над ней не дымили: красильщики глушат чаны с первых морозов — это она знала лучше многих, на том и держалась когда-то вся её зима. Щёлок в чанах стоял коркой, тёплая жесть давно стала просто жестью, и крышу — её бывшую спальню и крепость последнего года — уже заняли под чужое хозяйство: натянули верёвку, развесили стираное. Серые рубахи застыли на морозе колом и покачивались все вместе, как маленький строй.

В сам проулок она за эти недели сворачивала трижды. Не за памятью — по делу.

У дальней стены, где потише, зимовал старик с костерком из щепы. В последний заход Айра присела рядом на корточки и положила у огня ломоть — плату за разговор, тут это понимают.

— В конце лета тут человек умер. У кладки. Не здешний.

Старик долго жевал губами, глядя в огонь.

— Мало ли их помирает.

— Про этого полрынка судачило: сидел, говорят, как живой. Кто он был, не знаешь?

— Может, и знал бы. — Он подвинул ломоть к себе. — А только куда они все деваются? Туда и делись. Подобрали, свезли, зарыли, где безымянных зарывают. Кто ж их считает.

Он был прав. Концы уходили в снег.

«Ищите живого», — посоветовал ей на прощание человек, от которого пахло ладаном. Живого искать не требовалось: живой отлично умел находить её сам. А вот мёртвый — чужой, тихий, так никем и не названный — не находился никак.

У капустных бочек сидела Гарда — старая, вечная: она торговала тут дольше, чем стоял сам рынок, и помнила всех в лицо, потому что хорошая торговка всегда помнит, кого и как обманывала. На передней бочке висел оберег: жестяной, наговорённый, судя по зелени на краях — от сглаза, судя по всему остальному — ни от чего.

— Кислой. Со дна, пожалуйста. Мне сказали, сверху у вас прошлогодняя.

— Кто это тебе сказал?! — Гарда взвилась так, что с соседней бочки съехала крышка.

— Люди, — скромно ответила Айра. — Врут, наверное.

— Врут! — отрезала Гарда и, оскорблённая в лучшем, полезла на самое дно, выкладывая верхние пласты на снег. — На, смотри! Янтарь, не капуста! Такую в столице на стол подают!

— В столице подают по медяку за кочан.

— По медяку?! Да за такую... Восемь! — Прозвучало это голосом, которым уже уступают.

— За янтарь — восемь, спору нет. — Айра кивнула на пласты. — А за тот край, где бочка подтекала, — шесть. Я же вперемешку возьму.

— Где это она у меня подтекала?!

— Вон, по клёпке дорожка. Я бы такую по весне перетянула, пока обруч не съехал.

— Без тебя знаю! — Гарда грозно посмотрела на дорожку, на Айру, снова на дорожку. — Семь. Вперемешку.

Торговались дальше недолго и с удовольствием, по-стариковски: больше для разминки, чем для победы. Два медяка Гарда уступила, сама не заметив, в какой момент, и посмотрела на Айру с уважением:

— И чего я тебе уступаю? Лицо у тебя, что ли...

— Честное, — согласилась Айра. — Мне говорили.

И вот тут, на хвосте победы, Гарда сощурилась — по-другому, цепко:

— Постой-ка. А ты не та, что у красильни жила? Худая такая, шустрая. Осенью ещё пропала — мы уж решили, в реку угодила или подобрал кто.

— Обозналась, тётушка. Я с Литейной.

— С Литейной... — Гарда щурилась дотошно. — А похожа-то как. Прямо одно лицо.

— Все худые зимой на одно лицо.

Гарда хмыкнула, взвесила капусту и на прощание положила сверху солёный огурец — то ли за торг, то ли за худобу. Айра расплатилась, забрала корзину и ушла с правильной скоростью — той, на которой людей не запоминают.

Холодок между лопаток шёл с ней до конца ряда: город помнит лица.

* * *

Сычуга она срисовала ещё у скобяного — он шёл параллельно, не глядя в её сторону, что при его глазах означало: смотрит только на неё. Можно было уйти — проходных дворов вокруг рынка она знала больше, чем он. Айра взяла у жаровни кружку сбитня — на медяк из выторгованных: Пава велела торговаться, а премию торговец назначает себе сам. Сбитенщик как раз плескал на угли ложку сусла, духу огня за прилежание. Она села греть руки.

Пусть подойдёт. Интересно же, почём нынче слухи.

Он подсел, как умел только он: секунду назад его не было — и вот сидит рядом на ящике, мелкий, опрятный до неприличия, в перчатках с отрезанными пальцами, и греет над углями свои счётные ладошки.

— А говорили — тебя ещё по осени в реке нашли, — сказал он вместо приветствия.

— Здравствуй, Сычуг.

— Здравствуй, рука. — Он покосился на её корзину, на фартук под тулупчиком, на замотанное горло. Взгляд у него был как безмен: всё, на что он смотрел, немедленно что-то весило. — Слух прошёл ещё на той неделе. Я слухам не верю, я их проверяю. Дай, думаю, гляну, кого это Пава у котлов держит.

— Поглядел?

— Поглядел. Гляжу и плачу. — Он отхлебнул из собственной кружки. — Лучшая рука на этом берегу трёт чугуны за харчи. Морена на тебя нет — он бы от такого второй раз помер.

Про Морена он ввернул со значением. Айра промолчала. Морена она помнила без его помощи, а как тот кончил — тем более.

Угли в жаровне шевелились и потрескивали. Сбитень грел ладони сквозь кружку — почти как речной голыш, только глупее.

— Дело есть, — Сычуг понизил голос до делового. — На вечер. Дом за мостом, хозяева до конца праздников на богомолье, прислуга распущена. Двое уже в деле, нужна третья рука — тонкая, по окнам и по шкатулкам. Твоя доля серебром. — Он показал на пальцах сколько, и пальцы у него не соврали: сумма была честная, из уважения. — За вечер — как тут за год у котлов. Даже Пава столько на своей капусте не выварит.