Шар судеб - Камша Вера Викторовна

1-й день месяца Осенних Волн 392 года круга Скал

Сегодня я удостоился полдника в обществе господина капитана. Арамона мазал горчицей привезенный с собой окорок и рассуждал о своих (он повторил это слово раз восемь) унарах. Я, впрочем, слушал со всем вниманием. Ученый до завершения своего труда не вправе расстаться с книгохранилищем, которое сделает честь лучшему университету, а значит, мне должно оставаться в Лаик. Что ж, я буду безупречен.

Наука в самом деле требует жертв, причем голод и стоптанные башмаки еще не самое страшное. Куда хуже улыбаться и кивать, выслушивая тупое ничтожество, от которого зависит, будет ли у меня возможность пользоваться столь необходимыми мне источниками. От головастиков, вернее, от их родни, это тоже зависит, поэтому я старался запоминать капитанские откровения, увязывая их с тем немногим, что знал о семействах будущих унаров сам.

Грядущий выпуск обещал быть не слишком ценным, однако какое-то количество племенной скотины к нам пригонят. С точки зрения Арамоны, самыми важными станут сынок губернатора Западной Придды и будущего графа Укбана, кэналлийский маркиз Аларкон и пара наследников и при этом, что куда важнее, племянников. Тетка юного Фарнэби замужем за живоглотом Валмоном, а мать будущего графа Марана – сестра пресловутого Колиньяра, сам же Маран приходится родичем герцогам Эпинэ. Впрочем, наследника Килеана-ур-Ломбаха, второго сына графа и в придачу генерала Давенпорта и брата графа Ластерхафта-увер-Никша Арамона тоже готов холить и лелеять. Еще ожидаются трое бергеров, один не столь знатный кэналлиец и два с лишним десятка всяческих баронов, генеральских внуков и губернаторских внучатых племянников. Найдется ли среди них хоть один, к кому может быть применено данное Лахузой определение человека, я очень сомневаюсь.

3-й день месяца Осенних Волн 392 года круга Скал

Магистр описательных наук, помимо истории и изящной словесности, должен держать в уме обитающих в Талиге тварей во всем их разнообразии. Именно этим я на представлении унаров и занялся. Связывать физиономии с именами за минуту до того, как их выкликнет Арамона, было забавно. Я сразу же опознал бергеров, хотя угадать, кто в этой троице дюжих белобрысых парней кто, разумеется, не мог. Затем меня постигла неудача с одним из пары кэналлийцев: я и помыслить не мог, что полушад может оказаться блондином и счел такового наследником Укбанов. Увы, губернаторским сынком оказался коренастый шатен с относительно неглупым взглядом. Затем мне с легкостью удалось определить долговязого унара Эндрю и щекастого унара Лукаса, а вот унар Жюстен, субтильный и при этом смазливый юнец, был мною принят за унара Бенито. Унара Хлодвига, здоровенного обладателя деревянной и при этом правильной физиономии, я разгадал шутя, как и похожего на садового грызуна унара Хьюго, а вот унар Эраст в этом году нас не осчастливит. Наследник графа Килеана-ур-Ломбаха исхитрился свалиться с лошади и сломать ногу, что дает ему некоторый шанс. В теории вынужденное длительное заточение может приохотить к чтению и размышлениям, но я готов поклясться, что в данном случае теория с практикой разойдутся.

11-й день месяца Осенних Молний 392 года круга Скал

Шатень по-прежнему ищет моего общества – видимо, лошадей, унаров и собутыльников-фехтовальщиков ему не хватает. На сей раз я был изловлен на прогулке и выслушал подробный отчет о сходстве лошадей с их всадниками и об отношении всадников к лошадям. Наш берейтор уверен, что, подглядев, каков человек на конюшне, можно сказать, каков он вообще. Мысль занятная, и я позднее ее записал, чтобы вложить в уста какого-нибудь забавника из народа, без которого, согласно Лахузе, драма не будет полноценной. В ответ же на многословный монолог я признался, что с детства боюсь лошадей, в глубине души надеясь, что это положит излияниям конец. Я ошибся и был вынужден выслушать еще одно рассуждение, перешедшее в жизнеописание.

Прежде берейтор не говорил, что был подкидышем, которого приютил зажиточный шорник. Приемыш, однако, предпочел завербоваться в армию, поскольку мертвым шкурам предпочитал живые. Сам не знаю почему, я поддался минутному порыву и признался, что тоже являюсь приемышем. Шатень страшно воодушевился и принялся рассуждать, кем были мои и его родители. По его мнению, сыновья всегда удаются в отцов, а дочери – в матерей, а значит, его батюшкой был кавалерист, вернее всего офицер. Мне же в предки назначили кого-то чуждого лошадиному обществу, обладающего большим умом, слабым здоровьем и к тому же склонного к книгочейству, то есть клирика, причем не из простых. Догадка, при всей своей грубости, любопытная. В попытке разгадать тайну своего рождения я третий год вглядываюсь в надутые породистые физиономии и рассматриваю в рисовальном классе унарские родинки, а ведь внутреннее содержание много важнее. Разум ученого не может быть наследством крестьянина или мастерового, но дворяне столь же ограничены, как и мельники.

Я не выношу арифметику, значит, мой отец не был негоциантом или чинушей из тессории, а слабое здоровье и субтильное сложение исключает жеребца со шпагой. Кто же остается? Клирик, сьентифик или… дипломат, причем отнюдь не обязательно талигойский. Неприятие Талига Олларов и тяготение к свободным и просвещенным странам вполне может являться тем самым голосом крови, о котором так любят упоминать поэты. Я полагал это художественным образом, причем не из удачных. Что ж, свои заблуждения следует честно признавать. Опознать подобным образом родича и тем более «данного Создателем сюзерена» инкогнито, как сплошь и рядом происходит в драмах, вряд ли возможно, но это заметно сужает круг поисков. Конечно, выяснить, кто из агарийских или гайифских дипломатов в соответствующее время проехал по моим родным местам, непросто, но, проявив определенную изобретательность, возможно. С другой стороны, на каком основании я счел мою мать простолюдинкой? Она вполне могла быть супругой какого-нибудь вечно пропадающего на войне грубияна. Двое могли встретиться, и женщина не устояла перед разумом и утонченной обходительностью, а потом либо сама, либо с помощью любовника в меру сил позаботилась о плоде вспыхнувшей страсти. Забавно, но я вполне могу читать землеописание и словесность собственным полуплемянникам, а то и единоутробным братьям.

5-й день месяца Зимних Скал 393 года круга Скал

Строгость олларовских законов безмерна. Когда они не касаются бездельников и бездарей со шпагами. Считается, что члены братства святого Фабиана отрекаются от всего, кроме имени, их домом становится Лаик, семьей – товарищи и ла-ла-ла… Не скажу, чтоб я этому верил, но подозрения, пока они не доказаны, остаются всего лишь подозрениями. Я подозревал, что знаменитые строгости первых четырех месяцев (хотел бы сказать – обучения, но для моих головастиков это слово слишком хорошо) сидения в Лаик не более, чем лицемерие, так и оказалось. Занедужил старый граф Укбан, и вот унар Виктор снимает черно-белые тряпки и исчезает в сопровождении прибывшего за ним эскорта с гербами. Разумеется, ко дню святого Фабиана он вернется, натянет отутюженное платье и как ни в чем не бывало отправится предлагать свои услуги Лучшим Людям. Ему можно, укбанам можно вообще все.

13-й день месяца Зимних Скал 393 года круга Скал

Это становится смешным. Вслед за унаром Виктором нас покинул унар Генри. У этого для разнообразия решила скончаться бабка. Все повторилось: записка от Первого маршала, переодевание, эскорт с гербами, на сей раз баронскими. Безутешный внук поспешает к дорогому гробу. На поминках скорбящая орда сожрет и выпьет столько, сколько хватило бы целому факультету на месяц, только студенты видят мясо хорошо если раз в неделю, да и то отнюдь не все. Желающие могут утешаться монологами Иссерциала и Дидериха о свободе, ходящей рука об руку с голодом, и о преимуществах оленя в лесу перед свиньей в хлеву, но я не обольщаюсь. Да, жизнь свиней и каплунов при всем своем благополучии коротка и кончается на вертеле, но талигойские дворяне жрут, пьют и носят бархат до седых волос и лысин. До внуков, которых увозят к их гробам из якобы недоступной Лаик. Свинья в хлеву достойна большего уважения, ведь она честна и расплачивается за свое благополучие собой, но дворянство получает всё, ничего не давая миру, кроме навоза.