Улыбнись, малышка - Маршалл Эдриан

Первым уехал дядя Брэд – он поступил в университет в Сент-Поле и вскоре женился на девушке, с которой познакомился там же. Бабка Агата немедленно предала заблудшую овцу анафеме. У Брэда, который, вернувшись из Сент-Пола, поселился в Рочестере, и его жены родился мой кузен – Майлс Камп.

Второй из гнезда улетела моя мать – она забеременела от мужчины из Рочестера (я никогда не знала даже имени своего отца) и, рассорившись с Агатой, которую возмутило, что ее дочь собирается рожать и воспитывать ребенка без мужа, переехала в Рочестер, чтобы самой распоряжаться своей жизнью. Доуэлл, мой дед, помогал ей тайком от Агаты и спустя несколько лет был разоблачен. Однако мама уже довольно крепко стояла на собственных ногах и, вероятно, по этой причине заслужила бабкино прощение.

В доме Родерика осталась только любимица Агаты – Сесилия с мужем, забитым тихоней, фермером Питом Шелли, внуком того самого Фарстона Шелли. У них тоже появился ребенок – Мэгги Шелли, красивая девочка, которую Агата и Сесилия, увы, слишком похожая на свою мать, немедленно принялись баловать. Но и Мэгги, которой Агата прочила участь фермерской жены, не оправдала ее ожиданий: тайком от бабки она обвенчалась с красавцем Фредди Даффином из Рочестера и переехала жить к нему.

Несмотря на ужасный характер Агаты, рассорившейся почти со всеми своими детьми, наши родители тем не менее долгое время отбывали тяжкую повинность и ездили на праздники вместе с нами, детьми, в Адамс, в дом Родерика. Именно в Адамсе я познакомилась со своими кузеном и кузиной, отчего, честно признаюсь, не получила ни малейшего удовольствия.

Мэгги всегда была стервозной и капризной девчонкой, которая всячески пыталась мне насолить, а Майлс, уже в те годы отличавшийся изрядным высокомерием и самовлюбленностью, относился ко мне с таким пренебрежением, словно я была лягушонком.

Надо сказать, я и впрямь была похожа на лягушонка: худющее тельце и огромный рот почти у всех вызывали подобные ассоциации. С возрастом я не слишком изменилась, но научилась относиться к обидам холодно – так, чтобы человеку, обидевшему меня, казалось, что ему не удалось меня задеть. В детстве же презрение и оскорбления Майлса пробуждали во мне такую жгучую ненависть, какой, признаться, я не испытывала позже ни к одному человеку.

Однажды – после этого события бабушка Агата прозвала меня бойцовой лягушкой – кузен посоветовал мне увеличить нос, чтобы губы на его фоне не смотрелись такими громадными. Обида, испытанная мной, была столь велика, что я схватила маленький пуф, стоящий в гостиной, и запустила им в братца. Ножка пуфа проехалась по губе Майлса. Показалась кровь, что напугало моего кузена, трепетавшего над своей внешностью не меньше какой-нибудь кинозвезды, и он завопил так, что на мгновение я даже испытала раскаяние, решив, что он умирает.

На этот вопль раненого тюленя сбежались все наши родственники. Я была отправлена в чулан, из которого меня через полчаса освободила мама, а Майлс стал предметом всеобщего сочувствия. Дядя Брэд, неплохо знавший характер своего отпрыска, даже не отчитал меня, но за него постарались тетя Сесилия и бабка Агата. У Майлса на губе остался маленький шрам, из-за которого начало казаться, что губы мальчика всегда слегка изогнуты в ироничной улыбке.

Как ни странно, Майлсу это даже шло. Во всяком случае, так говорила кузина Мэгги, а кузина, в отличие от меня, всегда знала толк в мужской внешности. Мне же Майлс Камп всегда казался противным, со шрамом или без него. После этого случая он и вовсе перестал замечать меня. Но меня это нисколько не задевало – напротив, я даже испытала облегчение.

Подозреваю, что утомленный моим долгим рассказом, читатель уже зевает и клонит голову к подушке. В свое оправдание я могу только сказать, что все написанное о моих родственниках понадобится, чтобы продолжить историю.

Добавлю еще несколько строк о бабке Агате.

Как я уже говорила, из всех троих внуков она выделяла Мэгги, не оправдавшую ее ожиданий. К Майлсу она благоволила много меньше, чем к Мэгги, но гораздо больше, чем ко мне. Я, как и моя мать, была предметом ее постоянных насмешек и придирок. Особенно остро это начало чувствоваться, когда я закончила университет в Миннеаполисе и занялась писательством. Агата попросила одну из моих книг и, захлопнув ее после прочтения первой страницы, во весь голос заявила, что я абсолютная бездарность.

Итак, как вы уже поняли, у меня не было особых причин, трагично заламывая руки, бросаться в кресло и рыдать, проклиная злодейку-судьбу, не пощадившую бабушку Агату.

Однако не думайте, что я черствое чудовище, совершенно равнодушное к смерти близкого человека. Конечно же я расстроилась, опечалилась и, постаравшись вспомнить самые светлые моменты, проведенные с бабушкой, налила себе порцию виски, разбавленного вишневым соком. Мысленно пожелав Агате всяческих райских блаженств, я выпила несколько глотков и тотчас же задалась вопросом: почему это письмо я получила от нотариуса и никто из родственников, с которыми я не виделась с маминых похорон, не удосужился мне позвонить?

Я еще раз проглядела глазами печальное письмо. Кроме сообщения о смерти Агаты оно содержало еще несколько любопытных абзацев. В первом было написано, что Агата оставила наследство, и довольно немалое, насколько я могла судить по размерам хозяйства Кампов и степени бабулиной бережливости. Во втором же меня приглашали в нотариальную контору, где должно было состояться оглашение завещания.

Я не сомневалась, что бабка вряд ли оставит мне что-то более серьезное, чем запыленный сундук со старыми платьями. Земля и дом, скорее всего, отойдут к семейству Шелли, что я считала вполне справедливым, ведь они занимались фермой и все эти годы выслушивали Агатины советы и придирки; деньги – либо тем же Шелли, либо Мэгги, которая, хоть и поступила по-своему, выйдя замуж за Фредди Даффина, все же оставалась любимой внучкой Агаты.

Честно говоря, я даже подумала, что мне не стоит идти в контору, а достаточно ограничиться появлением на похоронах, но какой-то внутренний голос нашептывал, что я сделаю большую ошибку, если пойду на поводу у своих сомнений.

Допив виски, я решила поделиться печальными новостями с Лесли, но стоило мне потянуться к телефону, как он огласил гостиную звонком.

– Кэролайн Камп, – представилась я, сняв трубку.

– Кэрол, – донесся до меня теплый и приятный голос. – Рад тебя слышать. Жаль только, что мы опять встретимся при таких ужасных обстоятельствах…

– Дядя Брэд, – узнала я голос. – Да, я только что получила письмо. Примите мои соболезнования.

– И ты – мои, – с горечью ответил Брэд. – У мамы, конечно, был скверный характер, но, честно говоря, я готов был еще его потерпеть. Извини, что не позвонил тебе раньше. Я и сам узнал об этом только вчера ночью. Сесилия клянется, что звонила мне позавчера, но никого не застала дома. Хотя ты знаешь Сесилию – она всегда считала себя единственным ребенком в семье. Видно, ей не очень хотелось звонить нам в такой момент. Впрочем, я ее не виню – для нее это тяжелый удар. Ведь она прожила с матерью бок о бок столько лет…

– Да-да, – согласилась я, хотя, если честно, про себя подумала, что для тети Сесилии эта смерть стала не только ударом, но и облегчением. – Дядя Брэд, а когда будут похороны?

– Завтра. Потом Сесилия устраивает поминки, а на следующий день мы идем к нотариусу. Надеюсь, Майлс успеет приехать до похорон.

Я прекрасно понимала дядю Брэда, но ни с кузеном Майлсом, ни с кузиной Мэгги встречаться не имела ни малейшего желания. После разговора с дядей я осушила еще стакан разбавленного виски и, поняв, что писать сегодня уже не смогу, сделала несколько вялых потуг найти новую домработницу.

Свежая газета пестрила объявлениями, но я никак не могла сосредоточиться. Мысли о похоронах, их тягостной атмосфере, встрече с родными, из которых я искренне хотела увидеть только дядю Брэда, не давали мне покоя. Позвонив в два кадровых агентства, я выяснила, что для меня нет подходящей кандидатуры: одна девушка наотрез отказывалась работать у курящего работодателя, другая была готова убираться в доме, но не желала готовить, третья была беременна и могла проработать у меня только полгода, четвертую же абсолютно устроили бы все мои требования, но, увы, сегодняшним утром она уже нашла себе место.