Не закрывай глаза (СИ) - "Гексаниэль"

Сезон окончился несколькими сонетами в ее альбоме и парой перспективных знакомств. Матушка утешала ее, говорила, что лиха беда начало, что Алексина еще очень молода и непременно выйдет замуж, ведь красавица-маг даже без большого приданого — не худшая невеста. Отец же... вел себя странно.

Лихорадочная щедрость, с которой он дарил жене и дочери подарки во время бального сезона, к началу весны растаяла. Теперь отец нервничал при любом упоминании денег, даже когда матушка вместе с Алексиной и их единственной служанкой Айрис подсчитывала, сколько гороха и круп они могут закупить к столу и хватит ли денег на отрез плотной ткани — кухонные полотенца совсем никуда не годятся... Он уходил из комнаты, просил не тревожить его делами, в которых он все равно не разбирается, и у Алексины на языке вертелось: "от чего ты убегаешь? Мы всегда были бедны, но раньше ты не торопился исчезнуть при первом же упоминании цен на рынке!" Но она молчала, а матушка... закрывала глаза. Каждое утро подавала ему чай, помогала собраться на службу, ничего не спрашивала. Даже когда исчезла брошь, которую отец подарил ей этой зимой и которую матушка лишь раз успела надеть в присутствие. Даже когда Алексина пожаловалась ей, что не может найти свой новый веер.

— Возможно, ты оставила его где-то, дорогая... — пробормотала матушка, отводя взгляд. — У кого-то из подруг...

"...к которым я в последние недели не заходила ни разу. Или в часовне святой Оливии, или на недельном рынке, куда я его не брала", — мысленно огрызалась Алексина, но молчала, только сжимала кулаки до красных полос на ладонях.

Все раскрылось в начале лета, накануне ее восемнадцатого дня рождения. Отец пришел раньше обычного, бледный и какой-то потерянный; он не отказался от чая, но расплескал половину, так сильно дрожали его руки.

— Отец, что случилось?

Он сглотнул, поставил чашку прямо на стол — Алексина уже прикидывала, как разбавлять зелья для стирки: для отца и гостей матушка делала чай крепким, как положено, а обеденная скатерть порядочно износилась, и обычная эссенция от пятен могла ее добить, — и тихо произнес:

— Я проиграл наш дом.

В первый миг Алексине показалось, что она ослышалась. Затем — что отец неудачно пошутил, что это какая-то ошибка... но она оборвала себя: нет, о таком не шутят. А ее отец — не актер королевского театра, чтобы так убедительно изображать смятение.

Что ж, теперь многое вставало на свои места: и неожиданно дорогие подарки, и раздражение отца, когда заходил разговор о деньгах, и исчезновение из дома хоть сколько-нибудь дорогих вещей... Она перевела взгляд на матушку:

— Ты знала?

Та лишь покачала головой, потупившись, не желая встречаться с Алексиной взглядом. "Она не знала, потому что не хотела знать, — промелькнуло у Алексины в голове. — Потому что очень старательно закрывала глаза на мелочи, которые видели мы обе..."

Очень захотелось выкрикнуть им в лицо что-то обидное. Обвинить в мягкотелости, глупости, слепоте и неумении вовремя остановиться... Но волшебница Алексина умела владеть собой, ибо кто властен над собой, может повелевать и стихиями, и самой жизнью — так говорилось в писании вознесенной Оливии; леди Алексина не тратила свое время и силы на пустые упреки, когда нужно было успокоиться и собраться. Она резко встала, едва не опрокинув стул:

— Мне нужно успокоиться и подумать... я буду у себя.

И вышла, не глядя на родителей.

Когда за окном сгустились сумерки, раздался стук в дверь, а затем негромкий осторожный вопрос:

— Дочь, к тебе можно?

— Заходи, — откликнулась Алексина. Она сидела на разобранной кровати, забравшись с ногами под одеяло, и пила чай — четвертую чашку подряд — пытаясь успокоиться. Ее тяжелые темные волосы, выбившиеся из прически, чуть потрескивали от долгой волшбы, в комнате пахло гарью, несмотря на открытое окно, на столе лежала горка пепла от сгоревших черновиков, и в любое другое время отец сделал бы ей замечание за несдержанность, неаккуратный внешний вид и беспорядок... но сейчас — о, Всевышний и все святые, как мудро с его стороны — он закрыл на это глаза.

Сел на край кровати, разглядывая свои руки — мягкие, без чернильных пятен; даже сейчас он тщательно ухаживал за собой.

— Я не хотел, чтобы так вышло, — начал он. — Сначала думал — поправлю наши дела, обеспечу тебя приданым...

— У меня было приданое, — небольшое, конечно, но теперь, кажется, и его не осталось.

— Знаю. Но я хотел больше, чтобы у тебя был шанс на хорошую партию... А потом... просто увлекся, и...

— ...теперь у нас нет ничего, — закончила за него Алексина. — Тебя ждет долговая тюрьма, а нам с мамой и Айрис надо искать работу с проживанием, и желательно побыстрее, верно?

— Не совсем, — вздохнул отец. — Есть один человек, который готов оплатить мои долги... если ты выйдешь за него замуж.

Что?!

Что делают героини романов в таких случаях? Плачут, падают в обморок? Алексине больше всего хотелось разбить чашку об голову отца и выругаться по-площадному, но она смотрела на него — несчастного, измученного, со смявшимся на животе камзолом, до того сильно он сутулился — и понимала, что ничего подобного не сделает. Потому что... нельзя добивать того, кто и так страдает. Просто нельзя.

— Кто этот человек — я его знаю?

— Вы были представлены... Маркиз Эмерик Рейбах.

Да, они в самом деле были представлены; сейчас Алексина вспомнила маркиза, мужчину средних лет, затянутого в дорогой мундир. Кажется, он давно овдовел и воспитывал сына от первого брака — сколько было этому мальчику сейчас, интересно? Как бы не оказалось, что по возрасту Алексина ближе к сыну, нежели к отцу...

И зачем, интересно, вельможе, уже имеющему наследника, знатному и достаточно богатому, чтобы выплатить долги за чужое поместье, жениться на дочери проигравшегося лорда? Но Алексина понимала, что на этот вопрос отец ей не ответит. Понимала также и то, что если она отвергнет предложение маркиза, других не будет — долги отца навсегда вычеркнут ее из "приличных невест"; и если у них с Айрис еще останутся шансы устроиться в жизни, то матушку нищета и позор просто убьют... Она зажмурилась и выпалила, не давая себе передумать:

— Я согласна.

III. Обрученная

Несколько дней прошло в тяжелом молчании. Матушка старалась не замечать отца, отец не смел поднять глаза на матушку и оба умолкали, стоило Алексине войти в комнату.

Восемнадцатый день рождения Алексины прошел как обычный день — без подарков, праздничного пирога и поздравлений, но сейчас ее это нисколько не трогало. Она не хотела праздновать, да и видеть родных, признаться, не очень-то хотела — не настолько, чтобы пренебрегать приличиями, отсиживаясь в своей комнате, но достаточно, чтобы выходить из-за стола сразу же, как закончится обед. Ее не удерживали, давая смириться; лишь однажды она отступила от этого правила — когда к ним на обед приехал маркиз Рейбах.

За столом родители не смотрели друг на друга, маркиз тоже не пытался завести светскую беседу, и за это Алексина была ему благодарна — без необходимости вслушиваться в разговор она могла, по крайней мере, спокойно рассмотреть своего жениха.

Маркиз был довольно высок и хорошо сложен — по крайней мере, камзол не висел на нем мешком и не натягивался на животе, — а прямая спина и твердый шаг свидетельствовали о здоровье и крепости мышц. У него были правильные черты лица, рыжевато-каштановые с проседью волосы, гладко зачесанные назад, и карие глаза очень приятного цвета, как свежие ядра каштанов. И руки у него были грубоватыми, с крупными суставами, но не по-стариковски, а как у человека, которому случалось держать в руках не только перо, но и инструменты.

В очередной раз взглянув на маркиза, Алексина наткнулась на его внимательный взгляд — он тоже, конечно, ее изучал. Интересно, нравилось ли ему то, что он видел? Она знала, что хороша собой, разве что слишком бледна, но что поделаешь — такой уж она родилась... это ведь не должно стать проблемой, верно?