Мемуары Дьявола. Том пятый - Сулье Фредерик

– Наверное, есть какой-либо способ раздобыть деньги…

– Целых три: занять, украсть и заработать. Выбирай. А я сдержал все свои обещания. Удачи.

Они добрались как раз к месту, где дорога расходилась в нескольких направлениях; Дьявол исчез, а Луицци различил в считаных шагах силуэты трех путников и услышал громкий вопрошающий голос:

– Кто идет?

– Ой, люди добрые, – жалобно запричитал Луицци, – я невезучий путник, подвергшийся разбойному нападению; бандиты отобрали все деньги и документы, бросили в каком-то лесу, и я плутаю уже битых два часа в поисках дороги из Лаваля в Витре [3].

Едва Луицци закончил говорить, как к нему бойко подскочил сорванец лет двенадцати, тщательно изучил со всех сторон и с легким презрением в голосе заключил:

– Это барин, дедушка.

– Смотри хорошенько, Матье, – отозвался старик.

Тут же послышался нежный женский голосок:

– И что же вы хотите, добрый человек?

– Укрыться где-нибудь на ночь, если это вас не очень стеснит…

– Ничуть, – ответил старик. – У нас еще никто не спит; одним больше у печки – теплее будет. Идемте же, сударь, вам, должно быть, нужно согреться.

– Дедушка Брюно, – сказал мальчишка, – мы уже в двух ружейных выстрелах от дома; я побегу вперед – предупредить, что с нами сестра Анжелика и барин; здесь вы уже не собьетесь с пути, нужно только идти прямо по этой тропинке.

– Хорошо, – ответил старик, ступая на указанную дорожку, – давайте же поторопимся.

Луицци удивлялся легкости, с которой слепец поверил в его басню; но еще больше он изумился, когда старик заговорил о его вымышленных приключениях словно о самом обыденном деле.

– И сколько их было, этих разбойников?

– Дюжина, не меньше. – Тщеславие не позволяло барону поскупиться на численность его победителей.

– А вы не подметили среди них этакого высоченного крепыша с козьей шкурой на плечах и в красном колпаке вместо шляпы? [4]

– Да-да, – откликнулся Арман, – похоже, среди прочих был такой длинный и примерно в таком наряде.

– Так я и знал, – проворчал слепец, – это шайка Бертрана. Эх, кабы целы были мои глаза, показал бы я поганцу, как бесчинствовать в наших местах! Уж он-то знает, как я метко стреляю, вернее, стрелял когда-то.

– Но, – вмешалась сестра Анжелика, шедшая рядом со стариком, – разве раньше Бертран не был вашим другом?

– Что верно, то верно; во времена республики мы с ним хором кричали: «Да здравствует король!», – и думаю, что если бы я не вынес полумертвого Бертрана с поля битвы под Круа-Батай [5], то его похоронили бы вместе со святыми отцами, которые полегли все до единого в тот знаменитый день. Но то была благородная, священная война; мы не грабили одинокие дома, опустошая их винные погреба, не раздевали припозднившихся путников на больших и малых дорогах; ведь эти банды, надо полагать, забрали у вас все, сударь?

– Все! Абсолютно все! – поспешил заверить барон.

– Трусливые шакалы!

– Но, папаша Брюно, – возразила сестра милосердия, – вы же рассказывали, что несколько часов назад они отважно бились…

– Что правда, то правда; мы позволили красноштанникам [6] унести ноги, оставив открытым проход в изгороди вокруг хутора, но если бы мы, шуаны, ударили с тыла, то перебили бы супостатов всех до одного!

– И в тот момент раненый офицер укрылся в вашем доме? – спросила сестра Анжелика.

– Он не укрывался. Пуля настигла его перед изгородью, а поскольку славный малый был впереди в атаке и последним при отступлении, то его солдаты, удиравшие без оглядки, не заметили, как он упал, а шуаны, преследуя врага, сочли его мертвым. И только через два часа мой сын Жак, обходя хутор, обнаружил истекавшего кровью офицера, и мы занесли его в дом. Жак отправился за врачом, и поскольку ни один из лодырей-работников не отважился в такую ночь пойти за вами, то пришлось мне тряхнуть стариной. К великому моему несчастью, вот уже полгода, как я потерял зрение, и Матье вызвался мне помочь.

Вот так переговариваясь, папаша Брюно, сестра Анжелика и Луицци подошли к небольшому хутору, обнесенному изгородью наподобие той, что преграждает проезд в заповедные королевские леса. Когда спутники проходили через оставленные с двух сторон узкие проходы, барон, сильно обеспокоенный проявленным к нему любопытством двух огромных псов, с пристрастием обнюхавших незнакомца, увидел довольно длинный ряд неказистых одноэтажных строений. Одна из дверей, распахнутая настежь, позволила бы заглянуть внутрь ярко освещенного дома, если бы на крыльце не толпились какие-то люди.

– Это вы, отец? – раздался зычный голос, перекрывший шум дождя и завывшего с удвоенной силой ветра.

– Я, сынок, я! – прокряхтел старик.

Стоявшие на пороге тут же отступили, освободив проход. Слепец вошел первым, передал свою накидку из козьей шкуры внуку, который повесил ее на гвоздь поближе к очагу, где уже сушилось несколько подобных одеяний.

Обладатель зычного голоса уселся возле очага, поставив ноги на подставку для дров и упершись подбородком в ладонь руки, а локтем – в колено. Внимательно проследив, как Матье помогал деду устроиться поудобнее возле огня, он обернулся к сестре милосердия, уже отдавшей служанке просторную черную накидку, и ткнул пальцем на внутреннюю дверь.

– Жена там, рядом с больным, – сказал он. – Пройдите к ним на минутку, взгляните на предписание, оставленное врачом; он просил показать его вам. Если нет ничего срочного, то возвращайтесь сюда – вам, верно, нужно согреться, ведь погода сегодня – жуть.

Сестра зашла в указанную им комнату, а глава семейства обратился к барону:

– Присаживайтесь, сударь, милости просим к нашему очагу. Они не оставили вам даже накидки, и это в такой-то потоп! – добавил он, разглядев промокшего до нитки барона. – Вам нельзя оставаться в таком виде, а то простынете, как лягушка! Марианна! Найди и отнеси в комнату раненого какую-нибудь одежду для барина, а затем оставьте его там, пусть переоденется. Простите, сударь, у нас в доме всего две комнаты, но мы сделаем для вас все, что сможем.

Луицци хотел поблагодарить крестьянина, но тот снова закричал, теперь уже раздраженно:

– Эй, кто оставил открытой дверь? Вы что, хотите получить из леса пару ружейных зарядов на огонек? Заприте все засовы!

– Отец, это я, – ответил малыш Матье. – Во дворе Лион и Белло, они не подпустят чужака и на пушечный выстрел!

– Ну хорошо, – смягчился Жак, а затем пробормотал сквозь зубы: – Чужаков-то я как раз и не боюсь, а вот старых приятелей, хорошо знакомых собакам…

– Ты прав, – поддержал его слепец. Он поставил босые ноги на собственные башмаки, чтобы побыстрее согреться. – Ты прав, сынок; судя по тому, что рассказал мне этот господин, его ограбила шайка Бертрана.

– Вы знаете Бертрана? – спросил Жак у Луицци.

– Нет, – ответил барон, – но ваш отец описал мне его. Очень высокий…

– Не один шуан такого же роста; и если вы его не разглядели…

– Уже стемнело, когда они остановили мой экипаж.

– Экипаж! – изумился Жак. – И где?

– Но… – замялся Луицци, уже жалея, что упомянул про экипаж, – на большой дороге из Витре в Лаваль…

– И откуда вы ехали?

– Из Витре, – в еще большем замешательстве ответил Луицци.

– А что стало с лошадьми и форейтором?

– Но я, право, даже не знаю…

– Бонфис, – крикнул хозяин дома одному из работников, починявшему вилы в углу просторной комнаты, – сходишь на почтовую станцию, узнаешь, есть ли новости о пропавшем экипаже. Сколько времени примерно прошло с момента нападения?

– Часа два, – необдуманно брякнул барон.

– Два часа? – повторил Жак. – Странно!

Он бросил на Луицци подозрительный взгляд, но в то же мгновение появилась его жена Марианна:

– Сударь, можете пройти в комнату; все готово.