Женщина при 1000 °С - Хельгасон Халльгрим

– Это ведь старинная граната?

– Нет, это ювелирное изделие. Яйца Фаберже знаешь?

Во всяком случае, я долго держала ее в шкатулке с украшениями. «Что это?» – спросил Байринг с Западных фьордов однажды по дороге в зал с колоннами. «Это духи такие: Feu de Cologne». «Ну?» – переспросил моряк. Мужчины хороши, если их использовать по назначению, но вот мозговитостью не отлича-

ются.

А уж по вечерам, когда хулиганы так и норовят увязаться за тобой до самого дома, знать, что у тебя в сумочке лежит граната, – совсем хорошо.

Сейчас она у меня на ночном столике, а может, среди грязного белья; я высиживаю немецкое железное яйцо, я – послевоенная наседка, ждущая, что из него вылупится огонь. Нашей стране это не помешает: она сейчас стала совсем без мозгов, при полном отсутствии насилия. Им всем будет полезно лишиться окон и стен в доме, услышать, как горит живьем их ребенок, увидеть, как стреляют в спину их возлюбленным. Мне всегда было тяжело общаться с людьми, которым не приходилось перешагивать через мертвые тела.

Может, она взорвется, если я кину ее на пол? Мне кто-то когда-то говорил: «Гранаты любят каменные полы». Да, было бы клево: исчезнуть с громким «Бум!», и чтобы клочки меня потом засыпали пыль и обломки. Но перед тем, как я взорвусь, мне хотелось бы вспомнить свою жизнь.

3

Г-н Бьёрнссон

Я родилась осенью 1929 года в железном сарае на Исафьорде. Тогда мне присобачили это странное имя: Хербьёрг Марья, которое было мне не к лицу, а самому себе и подавно. В нем смешались язычество и христианство, подобно воде и маслу; эти две сестры внутри меня до сих пор спорят.

Мама хотела назвать меня в честь своей матери – Вербьёрг, но та слышать об этом не желала: «Ну и куда ребенку с таким именем? В рыбачий поселок, что ли?» По ее словам, жизнь рыбаков была «чистый ад», и она бранила свою мать за то, что та назвала ее именем, заставляющим вспоминать о рыболовных вершах. Сама бабушка Вербьёрг выходила в море 17 сезонов, на Бьяртнэйар [7] и Оддбьяртнскер [8] зимой, весной и осенью, «в самую наимерзопакостнейшую погоду, которую только выдумали в морском аду, а на суше порой бывало еще гаже!»

Однако отец в своем письме на Исафьорд предложил заменить «Вербьёрг» на «Хербьёрг», а мама все-таки не настолько ненавидела его, чтоб пренебречь этой идеей. А сама бы я лучше выбрала для себя имя прабабушки по материнской линии, великой Блоумэй Эфемии Бергсвейнсдоттир с Бьяртнэй. Она была единственной женщиной за всю историю Исландии с таким именем, и лишь в двадцатом веке у нее появились две тезки, но она к тому времени уже полвека как была в могиле. Одна из этих тезок была ткачиха, ткала гобелены и жила далеко в сараюшке на Хетлисхейди. А другая Блоумэй ушла от нас в молодом возрасте, однако по-прежнему живет на самом крайнем хуторе на Склоне Сознания и является мне порой на грани сна и яви. Из всех островов в Брейдафьорде мне очень долго нравился остров Блоумэй – Цветочный остров, хотя его до сих пор не открыли.

На самом деле людям надо давать имена как при рождении, так и перед смертью. Пусть мы сами выберем себе, какое имя будет произнесено во время наших похорон и потом целую вечность будет начертано на могиле. Я так и вижу перед собой: «Блоумэй Хансдоттир (1929–2009)».

В те времена никто не носил двойные имена, но маме – умнице и красавице – перед моим рождением было видение: ей явилась ее крестная в горной ложбине на той стороне фьорда, и сидела там на скальном уступе, и в ней было примерно 120 метров роста. Поэтому ее имя прибавили к моему – и это, разумеется, обеспечило ее покровительство. По крайней мере, я добралась до той вершины жизни, какую представляет собой старость в постели.

Имя «Марья» смягчает суровость «Хербьёрг», – и вряд ли когда-либо вместе поселялись две более несхожие женщины: языческая дева Хербьёрг похерила свою невинность во имя ратных утех [9], а дева Мария отдавала себя лишь Господу.

Мне не дали отчества, оканчивающегося на «-доттир», какое полагалось мне по праву всех исландских женщин; нет, мое должно было заканчиваться на «-сон». Семья моего отца, у которого в роду были сплошные министры да послы, не вылезала из-за границы, а там никто не понимает, что такое отчество – там у всех одни фамилии. Таким образом весь наш род оказался привязан к одному человеку: нам всем пришлось носить отчество дедушки Свейна (который в конце концов стал первым президентом Исландии). Это привело к тому, что больше никто в этой семье не сделал себе имя, и с тех пор министров да президентов в роду уже не было. Дедушка поднялся на самую вершину, а нам, его детям и внукам, было уготовано судьбой топать вниз по склону. Трудно сохранить достоинство, если твой путь все время лежит вниз. Но, разумеется, когда-нибудь дорога окончательно спустится в низину, а оттуда семейство Бьёрнссонов снова отправится в гору.

Домашние на Свепнэйар звали меня Хера, но, когда родители впервые взяли меня в Копенгаген к семье отца, в семилетнем возрасте, кухарка Хелле родом из Ютландии не могла выговорить это имя и стала звать меня Herre либо Den Lille Herre [10]. Дядюшке Пюти (Свейну, брату отца) это показалось чрезвычайно забавным, и он с тех пор так и звал меня «Герр Бьёрнссон». Когда наступал час обеда, он находил удовольствие в том, чтобы позвать меня так: «Господин Бьёрнссон, прошу к столу!» Поначалу такие шутки обижали меня, тем более что и внешне я была похожа на мальчишку, но прозвище закрепилось за мной, и со временем я привыкла к нему. Так из «унгфру» вышел «герр».

В маленькой забегаловке у синего моря все внимание обратилось ко мне, когда я вернулась на родину в пятидесятых годах после долгой жизни за границей: молодая шикарная дама в макияже и с worldly ways [11], вылитая Мерилин Монро со свитой из восемнадцати человек и таким именем, похожим на сценический псевдоним: «Также на вечере присутствовала фрёкен Герра Бьёрнссон, внучка первого президента Исландии, которая всюду привлекает к себе внимание своей откровенностью и заграничным шиком. Недавно Герра возвратилась на родину из-за рубежа, долгое время прожив в Нью-Йорке и Южной Америке». Так мое несчастливое имя все-таки принесло мне хоть какую-то удачу.

4

Ло́вушка-соловушка

Ага, вот и наша Лова, маленькая дрянь. Как раскрывшийся цветок белой розы – из утреннего мрака.

– Доброе утро, Герра! Как жизнь?

– Ах, не мучь ты меня этикеточными вопросами!

За окном посерело: настал рассвет. Этот день будет серым, как и все его братья. Датчане называют это: Daggry [12].

– Ты давно встала? Новости смотрела?

– Да… Как все рухнуло – до сих пор обломки в воздухе летают…

Она снимает пальто, шаль и шапку. И вздыхает… Этот придурок-ветер, который только и знает что шататься по взморью, – он такой холодный, так что лучше куковать в помещении – одной в гараже, когда вместо шапки у тебя парик, а вместо печки – ноутбук. Если б я была юношей, озабоченным телесно, но чистым душой, я бы первым делом женилась на этой девушке. Потому что она – сама доброта и ласка. И божественный румянец на щеках. У кого не сходит румянец со щек – те верны остаются всегда. А я сама с самого начала была изменчиво бледной и вот теперь сижу тут: желтая, как мумия, в сером парике, в саванно-белой сорочке. Как еврей в газовой камере, где нет газа.

– Есть хочешь? – спрашивает Ло́вушка-Соловушка, зажигая свет в кухонном закутке, и шарит своим клювиком на полках и в шкафах.

Они находятся справа по борту от моего покрытого одеялом судна.