Стервятник - Бушков Александр Александрович

– Лети, как Бэтман, с ветерком! Музыку давай, нынче я гуляю, пра-азвенел звонок…

Юлька хихикала, словно ее щекотали, возня прекратилась, они там стали откупоривать очередную бутылку. Родион, успевший изучить нехитрые вкусы клиентуры, сунул кассету в щель, и из динамиков рванулся бодро-разболтанный голос Новикова:

Он и сам любил Новикова, так что выкрутил громкость чуть ли не на максимум, улица Маркса, как всегда в эту пору, уже была почти пустынной, машина летела в крайнем левом ряду, за спиной шумно возились и целовались взасос – и Родион с горечью осознал, что отвращение к себе, что печально, уже стало привычным, устоявшимся.

– Куда теперь? – спросил он, сворачивая к известному всему Шантарску долгострою, похожему на кукурузный початок зданию, вот уже лет шесть с завидной регулярностью менявшему то хозяев, то подрядчиков, да так и оставшемуся недоделанным. Месяц назад в свою родную Поднебесную убрались китайские строители, никак не способные привыкнуть к российскому обычаю задерживать зарплату, а турки, о которых с гордостью трепался по телевизору мэр, что-то не появлялись. Видимо, тоже прослышали о новых традициях касаемо вознаграждения за труд и не хотели превращать свою жизнь в бесконечный ленинский субботник…

Отрок перегнулся к нему, в нос ударил густой запашок портвейна:

– Давай вон туда, к забору… Ага. Глуши реактор. Юлия, я вас имею честь душевно пригласить отдаться…

– Что, здесь? – В ее голосе Родион что-то не почуял особенного протеста.

– А в лифте лучше было? Тут тебе и музыка играет, и вино под рукой…

– А этот? – хихикнула Юлия.

– А чего, пусть сидит, чего не видел? Дети, что ли? Ему по должности смущаться не полагается… лови купюру, шеф. Хочешь, иди погуляй, сопри вон унитаз для дома, для семьи, а хочешь, сиди тихонечко и меняй кассетки… Юлия, любовь моя на всю сегодняшнюю пятницу… – и в следующий миг затрещали застежки-липучки ее курточки.

– Эй! – сказал Родион громко. – Я на этом собачьем ветру гулять не собираюсь…

– Ну тогда сиди и учись… – придушенным голосом бросил отрок. – Только помолчи, кайф влюбленным не ломай…

Нет, такого с ним еще не случалось в многотрудной работе незарегистрированного частного извозчика… Он пропустил момент, когда следовало, плюнув на все и забрав ключ зажигания, вылезти из машины – не до утра же будут блудить… Отчего-то выходить теперь казалось еще стыднее и унизительнее, чем оставаться на месте. Родион, ругаясь про себя, сидел, вжавшись в сиденье, избегая смотреть в зеркальце заднего вида. В машине было темно, они остановились вдали от фонарей – сопляк, хоть и пьяный, место выбрал с умом, и за спиной Родиона совершенно непринужденно, словно его здесь и не было, разворачивалось нехитрое действо: ритмичная возня, стоны и оханье, прекрасно знакомое каждому взрослому мужику с опытом чмоканье-хлюпанье…

Странно, но он не испытывал ни малейшего возбуждения, хотя чуть ли не рядом с ним громко колыхались слившиеся тела и запах секса в салоне с наглухо задраенными окнами становился все сильнее. Отвращение к ним, к себе, к окружающей жизни превозмогало все остальные эмоции. Наверное, в таком состоянии люди способны убить: он вдруг представил свою Зойку, Зайчика на заднем сиденье наемной машины, в руках пьяного сопляка… В виски словно вонзились тонкие иглы, Родион едва не взвыл от безнадежности, повторял в уме, словно испортившийся патефон: «С ней такого не будет, с моей дочкой ни за что такого не будет, пусть жизнь теперь другая, Зойка все равно вырастет лучше и чище, с ней такого не будет…» Тяжелый запах словно пропитал его всего, и он, скрипнув зубами, сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Что на заднем сиденье прошло совершенно незамеченным, там как ни в чем не бывало продолжались самозабвенные оханья и стенанья, порой непонятно чьи ноги задевали спинки передних сидений, рядом с ним, поверх мятых купюр, шлепнулась в коробку черная туфелька. Докурив, он протянул руку и сменил доигравшую до конца кассету. Теперь в салоне хрипло надрывалась Люба Успенская:

Он любил и эту песню, но боялся, что отныне она всегда будет ассоциироваться с воспоминаниями об очередном унижении.

«Собственно говоря, никто тебя не унижает, – подумал он. – Им и в голову не приходит, что они тебя унижают, чего же ты воешь на Луну?» Но эти утешительные мысли помогали плохо. Бессильное отвращение к самому себе, смешанное с этим проклятым запахом, проникало под череп, во все поры.

Он не сразу и сообразил, что сзади давно уже стоит тишина. Потом снова забулькало, щелкнула зажигалка, на миг озарив салон трепещущим сиянием.

– Командир! – подал голос вовсе уж рассолодевший сопляк. – Местами поменяться не хочешь?

– Что? – Он не сразу и сообразил.

– К девочке не хочешь, говорю? А то она не кончила, грустит…

– Ой, противный… – послышался деланно застенчивый девичий голосок.

– А что? Должен я заботиться о любимой женщине, чтоб словила оргазм? Греби сюда, шеф, а она потом сравнит… Может, с тобой тусоваться и будет, а, Юльк?

– Ой, противный…

– А домой не пора? – спросил Родион, едва сдерживаясь, чтобы не выкинуть обоих из машины.

– И правда, пора, – озабоченно подала голос Юлька. – Капитан, у тебя носовой платок есть? Подтереть тут…

Родион, пошарив по карманам, сунул назад платок, не оборачиваясь. Сказал:

– Выкинь потом.

И, не дожидаясь ценных указаний, медленно тронул машину.

«Единичка» была ровесницей этой беспутной Юлечки, даже, пожалуй, на несколько месяцев постарше – но все еще тянула, хоть и проржавела насквозь. Починка и уход – это у него, без лишнего хвастовства, неплохо получалось, если повезет, можно проездить еще пару лет…

Оказывается, разгульные малолетние любовнички жили в одном доме. Родион лишний раз убедился, что «женщина» – понятие, от возраста не зависящее. Велев ему остановиться в отдалении от подъезда, соплюшка старательно подмазалась, привела себя в порядок, попросила зажечь свет, полюбовалась на себя в зеркальце:

– Ну как, капитан, насчет невинности?

– Сойдешь, – бросил он неприязненно.

И в самом деле, теперь она выглядела совершенно невинной и благонравной школьницей – в старые времена, повязав алый пионерский галстучек, ее вполне можно было выпускать с букетом цветов на трибуну очередного съезда.

– То-то, – сказала она удовлетворенно, звонко шлепнула по рукам кавалера. – Убери лапы, я уже в образе… Пошли? Только если в подъезде лапать полезешь – коленкой по яйцам врежу, сразу предупреждаю. Что мне, опять красоту наводить? Пока, драйвер!

Они вывалились из машины, пересмеиваясь и похохатывая, пошли к подъезду. Родион, вытащив из бардачка тряпку, распахнув все дверцы, принялся яростно драить заднее сиденье, брезгливо передернувшись всем телом, когда мякотью большого пальца въехал в липкое пятно. Закурил и долго стоял на ветру, чтобы машина проветрилась как следует. Машинально прикинул: двадцать с грузина, десятка с девушки в кожанке, двести пятьдесят от загулявшего сопляка, минус полсотни гаишнику… Совсем неплохо.

От запаха так и не удалось избавиться, и он до половины приспустил стекло со своей стороны, прибавил газу Ехал по длинной, неосвещенной трассе, ведущей из микрорайона Полярного к центру, где гаишники появлялись только в светлое время, так что можно было и поднажать.

Человека, шагнувшего на асфальт от бетонной коробочки автобусной остановки, он заметил издали. Сбавил скорость, зорко вглядываясь. Нет, один-одинешенек, никого рядом нет, и никто не прячется за остановкой… Место было не то чтобы криминогенное, но крайне специфическое: метрах в пятистах отсюда, в поле, стояли три семиэтажки – бывшие общежития его родного «Шантармаша», с полгода назад переданные на баланс городу. И городские власти, по слезной просьбе УВД стремясь разгрузить переполненные колонии, где уже не раз случались бунты, передали дома под новую зону общего режима.